Краеведческий сайт
Подбор материалов
-> Выберите место

Другие части рассказа:

Содержание

Часть 1 – о деревне Клинково в 1930-е годы

Часть 2 – о  поселке Грузино и деревне Модня 1939-1940 годы

Часть 3 – о деревне Клинково в 1941-1943 годы.

Киришский район, Ленинградская область

О начале Войны

Это, пожалуй, самое запомнившееся время в моей жизни. Она началась, когда мне было 9 лет, я закончил 1-й класс. День начала войны не запомнился. Почему? В это день практически ничего не изменилось. Война! Война! Родители были дома, отца мобилизовали недели через две после начала войны. Вот его оправление запомнилось. Все мобилизованные этой партии были посажены на баржу и отправлены водным путём вниз по р. Волхов. Куда? Это была большая военная тайна, повезли и всё, а куда – знали те кому положено. Мы отца провожали до реки Волхов, до посадки на баржу. Масса провожавших людей стояла на берегу, плакали, махали руками, платками, кепками. А баржи медленно двинулись и поплыли вниз по течению. Многие из провожавших и уезжавших виделись в последний раз. Нам повезло, отец остался жив и вернулся в 1945 году. Но до этого 1945 года произошло столько событий…

Все уезжавшие были одеты в самое плохое, чтобы там, где будут обмундировать, свою одежду просто бросить. Мать помню еще шутила «… как будто рыбу ловить поехали». Но и месяца не прошло как практически все пришлось бросить и бежать. Надо было одевать все лучшее.

Когда баржи двинулись, я забрался на какой-то столб и оттуда махал рукой отцу и разрыдался, слёзы лились как-то сами собой. Словно инстинктивно чувствовал, что мы стоим перед грозными событиями.

Об эвакуации

18 августа старшая сестра утром пошла в очередь за хлебом, за хлебом были всегда очереди, пока мы жили в Грузино, перед самой войной и в начале войны особенно плохо было с хлебом. Через десять минут она прибегает и вся взволнованная говорит, что велено срочно всем эвакуироваться, т.к. от Чудово к Волхову подходят немцы и тут будет война. Вот это и было начало войны для нас, для нашей семьи. Мать в этой тяжелейшей ситуации проявила себя удивительно собранной и находчивой, а потом в ходе войны подчас и хитрой, она спасла всех нас и протащила через всю войну без потерь, без голода и страданий. Я всегда восхищаюсь этим её подвигом и все мы будем ей всегда благодарны. В войну она для нас совершила чудо, хотя это была обыкновенная забота о своих детях, о своей семье.

Для эвакуации транспорта никакого положено не было, автобусного движения в то время еще не существовало вообще. Лошадь откуда взять? А нас было четверо: две сестры — 12 лет и 5 лет, младший брат — 6 недель (родился в июля 1941 года). Была корова «Белька». Мать собрала одежду, обувь с расчетом на зиму. Два мешка как на ишака повесила на корову, Мешок-котомку себе за плечо, старшей сестре на руки младенца на полотенце через плечо. Младшая сестра подмышкой несла валенки новенькие, черные. Я повел на веревке корову и тоже что-то нёс. И вот эта процессия двинулась. Выйдя из поселка мы увидели, что во все стороны от Грузина потянулся народ с мешками, котомками, колясками, тачками и т.д. Кое-то ехал на телегах, на лошадях. Изредка нас обгоняли машины, доверху загруженные домашним немудреным скарбом. День выдался жаркий, мы были одеты тепло, уходили ведь навсегда. У меня разболелась голова. Снять боль было нечем, тогда ведь не было понятия пить какие-то таблетки от головной боли. В дороге насколько помню есть было нечего. Мать доила корову и пили молоко. Белька вела себя плохо, ей не нравились мешки на её спине. Идёт-идёт, взбрыкнет и сбросит мешки. Мать снова их водрузит и идем снова.

Двинулись мы в родную деревню Клинково, до которой было около 30 км. Дорога в то время была прямо из Грузино через деревни Некшино, Рогачи, Опалёво. Шли не одни, народ шел впереди, рядом и позади. День уже был к концу, до Опалёво было недалеко, когда нас обогнала грузовая машина и остановилась впереди в метрах 30. Мать говорит «Женька, беги, попросись на машину!». Я хоть был и трус, но тут мигом догнал машину, встал сбоку от кабины водителя и попросил: «Дяденька, подвези нас, у нас семья большая!». Водитель посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: «Ну где там твоя семья большая, садись». Видимо аргумент «семья большая» возымел на него действие. А может быть, просто он был добрый человек. В войну добрые люди, готовые помочь совершенно посторонним людям, встречались часто.

На машине уже полно было мешков и вещей. Но примостили и наши мешки, посадили нас с младшей сестрой. Мать настрого приказала сойти в деревне Опалево, т.к. машина не заходя в Клинково поворачивала на Будогощь. Как только приехали в Опалево, снял мешки, ссадил сестру, мешки отнес чуть в сторону от дороги, сестру послал на мешки и веду наблюдение за дорогой, жду, когда появятся мать со старшей сестрой и братом. Они вскоре появились. Нашла нас, не потерялись, что случалось в суматохе войны нередко. Заночевали в деревне Опалево у дальних родственников, которые встретили нас приветливо и накормили. Так закончился первый день. До Клинково оставалось 5 км, протопали 25.

На другое утро из Клинково в Опалёво нагрянули родственники: моя тетка с семьей. Радость была необыкновенная, что нас ждут, нас помнят, и сразу как-то стало легко и война уже не такая страшная. Нас забрала тётка и, а мать с моей двоюродной сестрой пошла назад в Грузино, чтоб принести ещё что-нибудь из вещей и необходимого домашнего скарба. Потом туда мать ходила неоднократно, хотя Грузино немцы обстреливали из артиллерии и миномётов с противоположного берега Волхова. На спичечной фабрике в Грузино были обнаружены запасы крахмала, который мать приносила в котомках. Из крахмала пекли оладьи и очень вкусны, как тогда казалось.

О быте до начала оккупации

В Клинково поселились у моей тётки с её семьей. Питались вместе. Это было, пожалуй, самое трудное время в смысле кормежки. Карточек тогда еще не было. Хлеб в магазине, насколько помнится, еще свободно не продавали, о других продуктах и говорить нечего. Ходили копать колхозную картошку и даже заготавливали её на зиму. Тайком ходили резать колоски созревшего колхозного хлеба, самыми простыми приёмами. Их обламывали поленом, на ветру провеивали, мололи на ручной мельнице (жерновом называли этот агрегат) и получалась мука, из которой можно было делать что угодно. Это был высший продукт. Кайф!

У тётки в деревне сохранился дом. В каком году перед войной они уехали из деревни не помню, но в 41 году они жили в Чудово, из которого эвакуировались в Клинково немного раньше, т.к. Чудово немцы захватили раньше. А потом немцы из Чудово двинулись на Грузино, Будогощь, Тихвин, Волховстрой, чтобы обложить Ленинград вторым кольцом блокады. Вот на направлении этого удара мы и оказались в 41 году.

Дом был у тётки большой, сзади стоял старый дом (кухня), впереди новый. В новом доме нам тётка отдала одну комнату, в которой мы  и прожили конец лета и осень 41 года. Младший брат был грудничком, из-за всех этих передряг вел себя «недостойно», часто капризничал или, говоря попросту, «орал», в том числе и ночью и всем изрядно надоел.

Об оборонных рабочих

В деревне находилось очень много оборонных рабочих, которые рыли противотанковые рвы, строили доты, дзоты и другие оборонительные сооружения. Жили рабочие в домах у деревенских жителей, жили они и у тётки. Кормились они за счёт колхозного хозяйства, убирали колхозный хлеб, молотили, мололи, пекли хлеб и т.д. И перед деревней и после деревни в направлении Гремячево было построено полно всяких сооружений, а рабочие всё копали и копали. В сторону фронта (в сторону Грузино) никакие войска не проходили. Может быть, они миновали Клинково, т.е. проходили из Будогощи на Опалёво и дальше на Грузино.

С 1-го сентября началась школа, я пошел во 2-ой класс. Но вскоре произошло нечто неожиданное. В один из дней в конце октября проснувшись утром, я обнаружил, что все оборонные рабочие исчезли, все до одного, деревня как-то сразу опустела. Ночью поступил сигнал, что немцы форсировали Волхов и рабочие за 1-2 часа все ушли, видимо в Будогощь на станцию и дальше были увезены поездом. Над деревней нависла угроза: вот-вот придут немцы. Но войск отступающих не было видно.

Может быть, они шли прямо на Будогощь, минуя Клинково, а может быть просто отступать было некому. Однажды ночью около взвода прошло через деревню, у тётки в доме остановилось несколько человек. Вид у них был усталый и испуганный. Момент прихода немцев был совсем близок и народ из деревни двинулся в лес, кто куда.

О начале оккупации

Говорили, что немцы будут всех убивать. Царили напряжение и страх, что-то будет. Тетка, её муж и их дочки уехали в Колпину, это бывшие хутора, их там до 39 года было около семи. В 39 году во время сноски хуторов дома и хуторяне были перевезены в деревню, но остались сараи и риги, где сушился и обмолачивался хлеб. Вот в эти то строения и поселился деревенский народ в надежде, что там их немцы не найдут и удастся отсидеться. Наивная надежда, но утопающий хватается за соломинку. Немцы и туда пришли.

Мы остались в деревне. Но тетка сказала своему мужу – «Наезжай и привези Душку (так чаще всего она называла мать, звали её Евдокия) с ребятишками, а то Иван с войны вернется и скажет – не уберегли мою семью, сами спаслись». Дядя приехал за нами и тоже увез в Колпину, увели мы туда и корову. Сено на хуторах было, колхозники скосили и состоговали. Жили в риге, топились эти риги «по-черному». Натопят – жара, выйдешь на улицу – холод. Мы были большие, а младший брат совсем грудничок, 4 месяца ему было. Купанья никакого, то жара, то холод. Вот намучился парень. Орал ужас как. От отсутствия купания развилась у него стрептодермия (по народному «золотуха»). Голова и лицо покрылись корочками золотистого цвета. Но выжил и потом, когда вырос, здоровяком стал, крепышом

Ели в основном кашу из пшеничной муки, которой мать запаслась в ту ночь, когда оборонные рабочие уходили из деревни. Она побежала на пекарню и там жители деревни и рабочие уходящие брали кому что надо. Мать взяла мешок муки, который весил больше чем она. Вес её в те времена был где-то около 64 кг. Маленькая, но плотная и крепкая была. Она поднять мешок не могла, взяла его за углы и потащила волоком к тётки дому, увидела в темноте рабочего знакомого из тех, что жили у нас и он ей донёс мешок до дома. Бросила она его в подвал и снова в пекарню. А там уже хватают печеный хлеб. Схватила, что могла унести, с тем вот и поехали в лес, в Колпину и жили этим мешком муки всю зиму.

Но вскоре стало известно, что немцы пришли, жителей не тронули, взяли «военные трофеи» — кур, уток, гусей. Съели их. Основные войска ушли дальше. А в деревне остался небольшой гарнизон, около роты. Ведут себя мирно. И народ потянулся обратно в деревню. Мать меня решила в деревню отправить первым, набрали мешок пожиток и пошли пешком. Меня жутко разбирало любопытство, что же это за немцы. Ведь до их прихода вывешивалось много плакатов самого несуразного содержания. То немец в образе свиньи или чёрта на штыке у солдата висит и в предсмертных судорогах страшными когтями пытается дотянуться до солдата, то – в образе змеи (гадюки), которую наш солдат пригвоздил к земле и много других плакатов подобного рода. Все это будоражило воображение. Так что же это за немцы? Помню даже кто-то критикнул даже эти плакаты – «Вот нарисовали их с рогами, а они этими рогами прут и прут все дальше на восток».

И вот когда мы подошли к деревне к гремячевскому краю и остановились на склоне к ручью Полянино с другой стороны склона от бани бежал человек в зеленой форме и что-то непонятно кричал. И у меня невольно вырвалось — «Так они такие же как и мы». И даже появилось какое-то разочарование, надежда увидеть немцев в образе каких-то зверей, крокодилов или гадюк не оправдалась.

Мать меня отвела к моей бабке по отцу, бабка в лес не уходила и осталась в деревне. А мать, когда время было к сумеркам, с какой-то женщиной пошли обратно. Они в одну сторону – пост. Часовой говорит «никс» и показывает – идите обратно. Они в другую сторону – то же самое. А в лесу грудной ребенок! У немцев был введен порядок – всех впускать, никого не выпускать. Уже в какой-то раз они двинулись мимо сараев, что стоят за деревней в лес, который назывался «Сучища», корявый и весь поломанный лесок. Подошли они к часовому. Тот им «никс-никс». Мать показывает на лес, имитирует качание ребенка и говорит еще «уа, уа». А они своё «никс». Вторая женщина продолжала его убеждать, а мать пошла-пошла к лесу, к лесу.

И так ушла. А ведь немец мог выстрелить и остались бы тогда сиротами. Что было бы с нами, одному богу известно. Натерпелись бы горя и голода. А младший брат наверняка бы не выжил. Но немец оказался человеком. Для матери и для нас это была большая фортуна.

А вечером у бабки разыгралась любопытная картина. Собралось девчонок человек 5, девчонки были и большие – девушки. Приходят 2 или 3 молодые немца, вроде просто так, как на посиделки и начинают с девчонками калякать. Но немцы – ни слова по-русски, девчонки – ни слова по-немецки. Но долго о чем-то «беседовали», хохотали и «шутили». Потом немцы ушли. Утром бабка просыпается, шасть во двор, а там пусто: куры были и кур нет. Одна чудом уцелела. Вот тогда и стало ясно, зачем приходили эти немецкие парубки.

Об оккупации

Вскоре мать привезла в деревню всю семью. Пошла мать искать дом, чтобы жить отдельно. Нашла дом, труба плохая. Наняла мужичка, какую-то еще вещь отдала, что-то отцовское, мужик трубу починил. Только заходить, а тут хозяин появляется. Нашла еще пустую избу в гремячевском краю – неких Балабановых. Они были где-то далеко и за три года нашего проживания не появились. Но у дома не было двора. Поставили корову у соседки через дом и начали жить. И неплохо прожили до 44 года в этом доме.

Школу при немцах не открывали. Но что печально, два учителя, мужчина и женщина, повели себя при немцах мерзко. Учитель стал старостой. А дочь учительницы, довольно симпатичная девушка, завела дружбу с немцами или как говорят в деревне «гуляла» с немцами. Появился ещё один староста, в прошлом раскулаченный и сосланный, но пришли немцы и он откуда-то всплыл. У матери с ним произошел инцидент. Мы привезли откуда-то из леса хорошее сено – клевер. А староста, этот бывший кулак, откуда-то узнал об этом, приехал и нагло его забрал. Скандалить с «властями» было опасно, хотя бы обозвать его подонком. Снесли эту несправедливость, куда денешься. Но затаилась злость. Ну, погоди.

Но я считаю, что в деревне немного нашлось людей, которые оплевали свою власть и народ. Была одна непутевая, которая распевала антисоветские частушки, учитель, учительница. Злостных предателей и полицаев в деревне не было. Да и немцы продержались недолго – не более двух месяцев. Затянись оккупация на годы, кто знает, что бы ещё было.

На каком-то этапе своего пребывания немцы в связи с ростом партизанского движения в области резко ужесточили порядок. Ввели комендантский час, переход из деревни в деревню только с сопровождающим немцем(и). И если кто-то приближался к деревне без сопровождения, то в него стреляли постовые без предупреждения. Моя старшая сестра перед этим повыш. порядком ушла в Будогощь. А обратно пошла одна. Около ручья Елимно её встречает на дороге немец. «Куда?» — спрашивает. «В Клинково» — отвечает сестра. Он махнул рукой и сказал «Ком» — «Пойдем» и пошел в лес. У ней душа в пятки, повёл расстреливать!! Прошли немного, а там мужики клинковские, то ли сено, то ли дрова грузили. Немец удостоверился у мужиков, что она клинковская  и она приехала с ними в деревню. Не будь этой случайности, неизвестно чем бы дело кончилось. Могли застрелить при подходе к деревне. Фортуна.

Корова наша стояла во дворе через дом и мать тоже нарушала комендантский час, ходила поздно на ночь давать корове сено. Однажды она возвращалась и уже около дома её заметил патруль. Патруль выстрелил. В момент выстрела мать повернула за угол дома, а мимо нё пролетело «что-то красненькое» — это была трассирующая пуля. Фортуна и тут её не покинула.

Где-то уже к концу оккупации в деревне начали пропадать коровы, их ночью уводили со двора и они исчезали бесследно. Пропало две или три коровы. Мать забеспокоилась, могут увести и нашу. Что делать? Идея созрела в один день и в этот же день была реализована. Корову поставили в кладовке в корридоре Когда корову забирали из двора у соседей, там рядом два немца пилили дрова. Могли ведь и остановить. Но они ничего не сказали и молчаливо наблюдали за это нашей акцией. Кормилица была спасена.

Хоть места в доме у нас было мало, жили в передней, т.е. в одной комнате, но одно время к нам поселили 5 немецкий солдат. Это были простые добродушные ребята. Хорошо относились к нам. Им постоянно из Германии, чуть ли не каждый день шли посылки с печеньем, яблоками, конфетами, сигаретами и др. Они часто угощали нас, детей.

Мы, вездесущие мальчишки, пытались всё увидеть и услышать первыми. Поэтому постоянно шастали по деревне и наблюдали, где и что происходит. Поражали всегда четкость и продуманность действий. Я часто наблюдал как немцы строились, начальник им что-то объявлял и чётко расходились, строй мгновенно рассыпался. Заняв деревню, немцы не забыли и о хозяйственных делах. Они заставили колхозников вывезти состогованное в полях сено и сложить в сараи позади деревни. Эти меры сыграли роль и в нашей судьбе. Когда немцы ушли, мы запаслись сеном из этих сараев и дотянули до весны (до травы). А если бы сено осталось в полях, кто знает как сложилась бы ситуация.

Об окончании оккупации

Но два месяца прошли. Мерецков со своей армией сибиряков нанёс удар по Тихвину и немцы покатились обратно на Волхов. Что поразило, никакой спешки, паники. Сначала нагрянули фронтовики, вшивые, злые, перемерзшие. У нас опять остановились 5 или чуть более человек. Натопили русскую печь чуть ли не до красна, залезли все туда и залопотали (зашумели как потревоженный улей). Ничего не понять, только понятны названия наших городов и населенных пунктов «Тихвин, Будогощь, Грузино, Чудово». Обсуждают, значит, сложившуюся ситуацию. Не понравилась им эта ситуация! Мы, конечно, радовались и боялись. Могли ведь сжечь, а то и убить, что сделали во многих местах, с собой угнать. Фронтовики схлынули в строну Волхова. Остался небольшой арьергард. И те спокойно запрягли последних колхозных лошадей, уселись в сани и спокойно отбыли. Только уехали, со стороны Гремячево подошла наша разведка. Спрашивают у крайних жителей: «Немцы есть?». Те отвечают: «Только что убыли!». Вот так кончилась оккупация. Хоть потерь деревня, её жители не понесли, не убивали, не жгли немцы, и тем не менее все ликовали, был самый большой праздник. Наши пришли! И звучали слова как музыка. Как будто произошло раскрепощение. Наши пришли!!! Это не передашь словами. Это надо почувствовать.

И пошли наши войска. Рота за ротой. Батальон за батальоном. В полушубках, в шинелях, в валенках, в ботинках с обмотками. Как раз случилась оттепель. Те, кто в валенках, ругали погоду. Те, кто в ботинках, хвалили погоду. В деревне солдат останавливали на привал, с питанием было трудно, обозы отставали. Помню такую картинку. Строй остановят, распустят, солдаты бегом в дом – «Хозяйка свари картошку!» На плите котелки, в русской печи котелки с картошкой. Только картошка закипела, тут команда «Строиться!» Хватает солдат котелок и в строй, пошли дальше. И ест солдатик эту полусырую картошку. В отличие от немцев, все торопятся и все не успевают.

Сколько же прошло в сторону фронта? Казалось тьма, а вернувшихся не видели или видели ранеными, но не столько сколько прошло туда. Шли танки, шла артиллерия. Много было танков и пушек. Но что поразило – почти весь обоз на лошадях, запряженных к тому же в повозки. Саней было мало. Автомобилей почти было не видно. Преобладали пехота-матушка с длиннющими винтовками.

О прифронтовой зоне

Так мы вступили во 2-ой (42-ой) год войны. Когда основная лавина войск прошла и установился Волховский фронт, наша деревня оказалась первой прифронтовой деревней, жителей которой не эвакуировали (30 км. от фронта). А все ближе расположенные деревни были эвакуированы, в том числе аши соседние (Беглово, Опалёво). В подвалах домов этих деревень жители оставили кое-какие овощи (картошку, капусту, крошево – капуста из зеленых листьев). Эвакуированные (как мы) рады были и этому. Но ходить в эти деревни запрещалось, это была вроде как пограничная зона. Но всё равно ходили, «голод не тётка». Помню, пошли мы с сестрами и двоюродными сестрами. Пошли по реке, по льду. Я с девчонками чего-то рассорился и отстал от них. Они ушли вперед я плетусь в отдалении сзади, но из виду их не теряю. Вижу их встречают пограничники и заворачивают обратно. Что делать мне? Я поднимаюсь на берег и прячусь за кусты. Пограничники и девчонки проходят, меня не замечают. Когда они скрылись, я спускаюсь и иду в Беглово. Зашёл в какой-то дом. Там в подвале было одно крошево замерзшее. Чем-то его нарубил, набрал в котомку, за плечо и домой. Прихожу домой, сестер нет. Они под арестом у пограничников. В этот день я был героем, и крошева набрал и под арест не попал.

Но в другой раз и я попался с девчонками пограничникам. Привели нас, закрыли в какую-то комнату, задержаны были ещё какие-то женщины. Пограничники, какой-то их старший, кажется, офицер стал нас пугать, что мы доигрались, теперь нас всех посадят и надолго. Мы конечно были перепуганы, но молчали. Одна из женщин там так разрыдалась, что нам стало жутковато.  Но пограничники, продержав нас несколько часов, открыли дверь и сказали «Можете расходиться». Но предупредили, что если ещё раз попадем, то так и будет. Но подвалы в соседних деревнях опустели и ходить туда было уже незачем.

Полисадов Евгений Иванович (1932 – 2011)

Записано примерно в 1989 г.

 

Другие части рассказа:

Содержание

Часть 1 – о деревне Клинково в 1930-е годы

Часть 2 – о поселке Грузино и деревне Модня в 1939-1940 годы


 

1594 просмотров всего 1 просмотров сегодня
Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Ноябрь 2019
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Апр    
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930