Краеведческий сайт
Подбор материалов
-> Выберите место

Есть достаточно большое количество печатного материала — книг, журналов, бюллетеней, диссертаций — в которых можно найти разнообразные сведения о Приволховских местах. В нашей «Библиотеке» мы будем размещать такие материалы и ссылки на них, постоянно пополняя коллекцию.

В настоящее время материалы разделены на несколько групп:

АРХЕОЛОГИЯ

АРХИВНОЕ ДЕЛО, АРХИВЫ

ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА

ГЕНЕАЛОГИЯ

ИСТОРИЯ до 1917

ЛИНГВИСТИКА, ТОПОНИМИКА

ПЕРИОДИКА

СПРАВОЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА

ЭТНОГРАФИЯ, ФОЛЬКЛОР

ПОЛЕЗНЫЕ ССЫЛКИ в сети Интернет

 

Из издания «Иллюстрированный вестник культуры и торгово-промышленного прогресса России». 1898 год. Выпуск 1, часть 3.

http://dlib.rsl.ru/viewer/01007514374#?page=288


nikzhd-1

 

nikzhd-2

nikzhd-3

nikzhd-4

 

 

 

 

 

 

Пособие при обозрении города и его ближайших окрестностей,
его святынь и древностей. C приложением плана города, 15 рисунков и четырех указателей.
Издание Новгородского общества любителей древности
Новгород, 1910


ГЛАВА 1

На исторической реке. Соснинская пристань и рыбаки. Кузнецовский фарфоровый завод с рабочими земляками и часовней. Званка. Державинское училище «духовничек». Вергежи — имение Тыркова. «Гусарский», «Уланский», и «Драгунский» штабы. Селище, Масленки, Муравьево и Кречевицы, «Собачьи Горбы». Остатки шведских укреплений.

Рано утром специальный «Новгородский поезд» Николаевской железной дороги подвозит нас к станции Волхово.

Выходим на перрон, спускаемся по лесенке, пересекаем вокзальное здание, еще спускаемся вниз и мы на пароходе, отходящем в Старую Руссу.

Через несколько минут пароход отчаливает. Несколько взмахов колес, и пароход выходит из «ковша», сделанного для причала пароходов, и необходимой насыпи, на которой стоит вокзал.

Мы на «исторической реке» Волхове. Налево от нас грандиозный железнодорожный мост через реку; направо путь к старику Новгороду, куда мы и направляемся.

По обеим сторонам реки большое поселение – это «Соснинская пристань». Справа (левый берег реки) довольно высокий берег, обстроенный сравнительно хорошо, а слева (правый берег реки) низкий и дома построены на сваях, так как Волхов во время разливов выходит из берегов и затопляет всю низину на несколько верст. Это по преимуществу поселение рыбаков. Видны рыбачьи сети, лодки и прочие рыболовные снасти. Рыбы и по настоящее время еще много, несмотря на хищническое ея истребление. Из рыб волховских почетной известностью пользуются сиги и сырть (последняя почти исключительно вяленая).

Много исторических воспоминаний возбуждает река Волхов с самых первых времен существования Руси. Достаточно сказать, что по новейшим изысканиям местнаго археолога В.С.Передольскаго местность при истоке Волхова из озера Ильмен есть колыбель Руси, место первонасельников ея. На Волхов же, в Новгород, были призваны первые князья Руси: Рюрик, Синеус и Трувор. На Волхове же была воздвигнута и первая крепость (укрепа русская) Старая Ладога. Волхов носил на себе ладьи новгородцев-ушкуйников, завоевавших почти весь север России.

Волхов был в свое время великим водным путем, когда Новгород входил в состав Ганзейскаго союза и т.д. Но памятниками его историческаго прошлаго сохранилось лишь несколько церквей и монастырей в Новгороде, несколько названий улиц и урочищ, да грандиозныя сооружения по его берегам, бывшие Штабы поселенных войск, во время царствования Императора Александа 1 и всесильнаго временщика гр.Аракчеева.

Первое поселение на нашем пути будет фарфоровый завод Ив.Емел.Кузнецова. Завод построился в недавнее время, но раскинулся очень широко, благодаря энергичной предприимчивости владельца, начиная с удачно выбранной местности при судоходной реке и железнодорожной станции.

Весь материал заводскаго производства привозный и даже сами рабочие почти исключительно земляки владельца, составившие как бы особую общину старообрядцев, для исполнения духовных треб которых устроена даже особая церковь-часовня.

По последним статистическим сведениям, на фабрике до 1300 рабочих. Сбыт своих изделий фабрика имеет не только повсеместно в России, но и в Персии, для которой работает посуду даже по особым рисункам.

Самыя изделия фабрики не первосортныя, но они завоевывают себе рынки, благодаря своей дешевизне и практичности.

Далее, уже на правой стороне, то есть на левом берегу реки, лежит знаменитая «Званка» — бывшее имение поэта и государственного деятеля Гавр.Ром.Державина. Здесь он отдыхал от трудов своих, здесь он провел на покое последние дни своей жизни, здесь же и скончался в 1816 году.

Местоположение на горе среди рощи, с видом на реку и со спуском к ней очень красиво. Поэт, как известно, воспел свою Званку в стихотворении «Жизнь Званская» и здесь же он написал многия свои произведения, в том числе и предсмертный стих свой:

Река времен, в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей

Стих, который надо бы поставить эпиграфом всей свыше чем 1000-летней истории Новгорода.

В настоящее время «Званка» перешла во владение духовнаго ведомства, по завещанию вдовы покойнаго поэта, и в ней помещаются Званский женский 3-е классный монастырь и при нем Державинское епархиальное училище, состоящее под начальствованием игуменьи Званскаго монастыря.

Несколько далее на том же берегу, на горе, расположена бывшая барская усадьба «Вергежа», принадлежащая Вл.Алекс.Тыркову. Старинный деревянный дом с колоннами, парк, спускающийся к реке, башни беседки у входа, все делает ее типичным представителем усадеб первой четверти XIX столетия и, действительно, историческая справка указывает нам, что отец настоящаго владельца, уже почтеннаго старца, был в то время Новгородским уездным предводителем дворянства.

Наискось от Вергежи, через реку, стоит село Высокое, за которым по левую, а затем по правую сторону, начиналась прежде юдоль слез и стенаний – бывшия военныя поселения, где были и достаток, и порядок, и внешнее благоустройство, но где все делалось по росписанию, по раз установленному регламенту, где над всем царили палка и шпицрутены, где личность человека ставилась ни во что, где свобода всякая была в тяжкой неволе и где, наконец, этот странный режим разрешился открытым мятежом в 1831 году и затем падением всей системы и упразднением «военных поселений».

Идут по обоим берегам довольно редкия села, деревни и барския усадьбы: с.Слутка (пр.бер.), с.Змейско (пр.бер.), с.Городок (лев.берег)[1] и между ними словно грандиозные памятники эпохи военных поселений, каменные штабы бывших поселенных войск, построенные по одному образцу – в середине обширный плац, обсаженный деревьями и окаймленный со всех четырех сторон массивными каменными постройками: манежем с церковью, офицерскими квартирами и разными учреждениями, до пожарной каланчи включительно. Между ними тянулись деревянныя «связи» — это казармы войск, квартировавших среди поселенцев. А между казармами дорога по обеим сторонам была усажена деревьями, которыя во многих местах уцелели и до ныне.

Первый такой каменный мешок будет на правом берегу реки. Это так называемые Селищенские казармы, у которых и первая пароходная пристань, а рядом с ними деревянныя Масленския казармы, затем, на том же берегу, Муравьевские казармы (с пристанью), и наконец на левом берегу реки Кречевицкия казармы (с пристанью). В прежнее время в казармах этих долго стояли: в Селищенских – л.-гв.Гродненский гусарский полк, в Муравьевских – л.-гв.Уланский Его Величества полк, в Кречевицких – л.-гв.Драгунский полк, отчего и сами казармы назывались штабами: Гусарским, Уланским и Драгунским. Названия эти получили уже полное право гражданства, но ныне они опять утрачиваются. Все изменчиво и бренно!

Теперь тут квартируют: 37-я артиллерийская бригада (Селище), 3 и 4 баталионы 88-го пехотного Петровскаго полка (Масленки), 24-й летучий артиллерийский парк (Муравьи) и Гвардейский запасный кавалерийский полк (Кречевицы).

Не доезжая Кречевицких казарм, на правом берегу Волхова, на значительном пригорке раскинулось большое селение «Собачьи Горбы», любимое дачное пребывание Новгородцев, из которых некоторые имеют здесь и свои домики. Заканчивается этот поселок казенным домом местнаго лесничаго с красивой сосновой рощей.

Невдалеке от «Горбов», почти напротив Кречевицких казарм, раскинулась на старинных шведских земляных укреплениях деревенька. Это кажется единственный памятник нашествия шведов на Новгород во время лихолетья земли русской, т.е. в период междуцарствия, в 1611 году. Здесь шведы были под начальством знаменитаго в свое время полководца Понтуса де-ля-Гарди.

ГЛАВА 2

Хутынский монастырь. Летописные сказания. Чудо св.Варлаама. Могила Державина. Архиерейская мыза, р.Питьба и Перун. Деревяницкий монастырь с «духовничками». Колмово с психиатрической лечебницей. Антониев монастырь и духовная семинария. Зверин монастырь. Пристань.

Полностью книгу можно СКАЧАТЬ ЗДЕСЬ

—— Б ——

Берх В.Н. Систематические списки боярам, окольничим и думным дворянам с 1468 года до уничтожения сих чинов. Санкт-Петербург, 1833

Граф Александр Бобринской. Дворянские роды, внесённые в Общий гербовник Всероссийской империи. Санкт-Петербург, 1890

—— В ——

Веселовский С.Б. Ономастикон. Древнерусские имена, прозвища и фамилии. Москва, 1974

—— Г ——

Голицын П.П. Список дворянских родов Новгородской губернии, внесенных в дворянскую родословную книгу с 1787 г. по 1-е января 1910 года, с приложением списка губернских и уездных предводителей дворянства 1767 года. Новгород, 1910

—— Д ——

Князь Петр Долгоруков. Российский родословный сборник. Санкт-Петербург, 1840—184
Князь Пётр Долгоруков. Российская родословная книга. Санкт-Петербург, 1854—1857
Дурасов В. Гербовник всероссийского дворянства. СПб, 1906

—— Ж ——

Жукова А.В. Дворянские и купеческие роды России. Ростов-на-Дону, 2008

—— К ——

Кашкин Н.Н. Родословныя разведки. СПб.: Типография М.А. Александрова 1912г.

—— Л ——

Князь А.Б.Лобанов-Ростовский, «Русская родословная книга», 2-е изд., Санкт-Петербург, 1895
Любимов С.В. Титулованные роды Российской империи. Санкт-Петербург, 1910

—— Н ——

Непорожнев Н. Списки титулованным родам и лицам Российской империи. Департамент Герольдии Правительствующего Сената, Санкт-Петербург, 1892
Новиков Н.И. Родословная книга князей и дворян… : (Бархатная книга) : [В 2-х ч.]. — М., 1787.

—— О ——

Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи. Санкт-Петербург, 1797—1917

—— П ——

П.Н.Петров. История родов русского дворянства. Санкт-Петербург, 1886

—— Р ——

Руммель В.В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. В двух томах. СПб, типография А.Суворина, 1886

—— С ——

Семевский Михаил. Русская родословная книга. Санкт-Петербург, 1873—1878
Соловьёв Б.И. Российское дворянство. Ростов-на-Дону, 2011

ССЫЛКИ В ИНТЕРНЕТЕ

Списки дворянских родов. Геральдический сайт Сергея Панасенко.

«Сего 1846 года мая 23 дня утро — я, грешный раб Бога моего, Сергей Федорович Вындомский, последний в роду Вындомских — все примерли, и я один старый-престарый холостяк. Прощай, фамилия Вындомских […] Так-то исчезает все со лица земли и из памяти. А я родился 1768 года… У меня же и родословная написана — я много прилежал разысканиями моими что со младости и до старости».

Портрет С.Ф.Вындомского

С.Ф.Вындомский. 1817 г. Неизвестный художник. 

Листок с этими словами, написанными чернилами и красками разного цвета, находится в папке с бумагами С.Ф.Вындомского, которая хранится в Отделе Рукописей Российской Национальной Библиотеки под шифром ОСРК.Q.IV.484. Среди собранных здесь материалов сразу привлекает к себе внимание одна из тетрадей. На ее обложке прямоугольными двухконтурными буквами грубовато нарисован заголовок: «Дипломатика старинная». Ниже почерком, подражающим скорописи XVII века, выведено: «Пыль родная слаще меда и сота».

Для того, чьей рукой написаны эти слова, они означали нечто большее, чем красивый афоризм. Последний мужской представитель угасающего дворянского рода, Сергей Федорович Вындомский был усердным исследователем его истории, хранителем архива своих предков и любителем всего, что связано с родной стариной.

Роду Вындомских посвящен обширный труд Н.Н.Кашкина «РОДОСЛОВНЫЯ РАЗВЕДКИ». Основываясь на многочисленных печатных и рукописных источниках, а главным образом на рукописном наследии С.Ф.Вындомского, Кашкин прослеживает судьбу его предков на протяжении 300-летнего существования рода.

Имя С.Ф.Вындомского встречается у Кашкина чуть ли не на каждой странице. Автор с видимым удовольствием приводит записи Сергея Федоровича, в которых тот дает характеристики своих предков и комментирует события давних лет. Между тем о самом человеке, который так любовно, по крупицам собирал малейшие подробности о жизни и судьбах своих «вселюбезных предков», мы знаем до обидного мало. До сих пор не установлена даже точная дата его смерти. Да и остальные биографические данные довольно скудны.

Сергей Федорович Вындомский родился 10 октября 1768 года. Он был младшим (четвертым) сыном новгородского помещика Федора Федотовича Вындомского, который в 1741-1743 годах учился в Шляхетном корпусе и был выпущен гардемарином во флот. В 1761 — 1762 годах Ф.Ф.Вындомский был адьютантом князя М.М.Голицына, а затем служил асессором в Главной Полицмейстерской канцелярии. Интерес и любовь к старинным книгам Сергей Федорович, по-видимому, мог унаследовать от отца. В Отделе Рукописей РНБ хранится книга «Прохладный Вертоград, избранный от многих мудрецов, о различных врачеваниях, или разные выписки из Никонского лечебника». Список(1) был выполнен в 1766 году в Петербурге «студентом иностранной коллегии» Федором Каржавиным, чья запись гласит: «…принадлежит же та книга, с которое сие списано, полицейскому асессору Федору Федотовичу господину Вындомскому», позднее добавлено: «кой ныне в мертвых спокойно почивает, в П.бурге 1789 года». Примечателен уже сам факт знакомства Ф.Ф.Вындомского с Ф.В.Каржавиным — писателем, переводчиком, сотрудником Н.И.Новикова, страстным книголюбом.

Несомненно также, что тяга к просвещению и склонность к изучению древности досталась Сергею Федоровичу от деда по матери Ивана Семеновича Горлицкого. Он родился в 1690 году в Кракове, с детских лет жил в России, обучался в Славяно-Греко-Латинской Академии. В 1717 году по указу Петра 1 был отправлен учиться в Амстердам, а затем — в Париж. По возвращении в Петербург Горлицкий был назначен на должность переводчика в Академию Наук, где служил до конца своих дней. В Отделе Рукописей РНБ находится объемистый том, содержащий автографы богословских сочинений и переводов И.С.Горлицкого (1760-е г.г.). Интересно, что в 1739 году он перевел на латинский язык Степенную книгу(2)

Таковы были генетические предпосылки, которые при благоприятных условиях могли бы, пожалуй, привести С.Ф.Вындомского в ряды «ученой дружины» первой четверти XIX века и вписать его имя в число основоположников отечественной археографии. Но, к сожалению, судьба распорядилась иначе …

Полная версия СТАТЬИ Пережогиной Е.А. «Сергей Федорович Вындомский — «любитель сердечной старины». СПб, 2006. История в рукописях и рукописи в истории. Сборник научных трудов к 200-летию ОР РНБ, стр.165-185 (см. ССЫЛКУ)

В издательстве «Ломоносов» вышла книга Геннадия Михайловича КОВАЛЕНКО, сотрудника Санкт-Петербургского Института Истории РАН:

Великий Новгород в иностранных сочинениях

Книга уже до этого выдержала два переиздания:первое в Великом Новгороде в 2002 году и в Москве в 2005 году.

Автор скрупулезно собрал подборку мемуаров, воспоминаний, дневников иностранцев, посещавших Россию и описавших сам Новгород, быт и обычаи его населения, различные исторические события в Новгороде и окрестностях, начиная с 15 века (мемуары Гильбера де Ланнуа, датированные 1413 годом) и до начала ХХ-го века.

Скачать книгу в ПДФ

Скачать книгу в FB2

 

Генеалогическое исследование Николая Николаевича Кашкина, состоящего в родстве с родом Вындомских. Основой для исследования послужили документы богатого домашнего архива Кашкиных.

Кашкин Родословные разведкиКнига Н.Н.Кашкина «РОДОСЛОВНЫЕ РАЗВЕДКИ», содержащая главу «РОД ВЫНДОМСКИХ» (стр.26-145) издана уже после смерти автора, под редакцией Б.Л.Модзалевского,  в Санкт-Петербурге в 1912 году. В главе описано полное родословие Вындомских, начиная с времен Ивана Грозного до последнего мужского представителя рода: Сергея Федоровича Вындомского (ум.1846).

В Новгородском уезде Вындомские владели землями в Грузинской волости, в том числе имением «Дерева», перешедшим к ним от тихвинских помещиков Горихвостовых в 1709 году, после женитьбы Федота Вавиловича Вындомского (род.около 1676г) на дочери Захара Петровича Горихвостова, девица Параскеве Захаровне. За Параскевой Вындомский получил имение Дерева и деревню Любуню.

Портрет последнего представителя рода Вындомских (1817 год, неизвестный художник. ГМП. Холст, масло, 67,2 х 54,2) из коллекции Ф.Е.Вишневского был передан в дар музею в 1975 году Г.Д.Кропивницкой. В 2006 году портрет был отреставрирован.

Портрет Вындомского (до и после реставрации)

После реставрации на оборотной стороне открылись надписи, сделанные рукой С.Ф.Вындомского. Они содержали краткое родословие Вындомских и Елагиных и автограф Вындомского.

СФВ-оборот-2 СФВ-оборот-1

 

 

 

 

 

Первоисточник: Художественное наследие. №23(53)РИО. ГосНИИР – М. 2006

Автор: Владимир Михайлов, 01 февраля 2016, оригинал статьи — ТУТ


В царской России существовали государственные награды, обладателями которых было считанное число людей. Одна из таких необычных наград – медаль «Благодарю» была учреждена императором Александром II 4 января 1872 года во время Высочайшей охоты в Новгородской области.

ба

 

 

Александр II с детства был страстным охотником, он с удовольствием охотился и на вальдшнепов в весенние светлые ночи, и на оленей, лисиц, зайцев и других зверей в ближайших окрестностях Санкт-Петербурга. Но особенно любил он далекие охотничьи поездки на медведей в снежных сугробах глухого леса.

Каждый год в зимние месяцы, примерно раз в неделю, государь совершал далекие поездки на охоту, главным образом на медведей, а иногда также и на лосей. Высочайшие охоты проводились в окрестностях станций Николаевской железной дороги как ближайших к Петербургу: Саблино, Тосно, Померанье, так и более отдаленных: Малая Вишера, Боровенка и Окуловка. В 1860-м, 1861-м и 1870-м годах охоты медведей устраивались под Новгородом и около Спасской Полисти. Но чаще всего Александр II во время таких дальних охотничьих поездок в 1868–1874 годах предпочитал останавливался на станции Малая Вишера.

Как только Егермейстерская контора получала известие о медведе, она тотчас же отряжала на место опытного егеря, чтобы он проверил известие и караулил зверя до Высочайшей охоты. Ко дню охоты нанимали так называемых кричан, в роли которых выступали крестьяне соседних деревень. Если не было мужиков, то набирали баб и ребят. Кричане-загонщики действовали под надзором служителей Императорской охоты. В егеря Императорской охоты старались отбирать крепких и ловких людей. Они были вооружены модными в то время двустволками американской фирмы «E. Remington and Son» («Э. Ремингтон и сын»), которые для облавы заряжались холостыми зарядами; некоторые егеря имели рогатины. Действуя ловко и смело, егеря почти всегда выводили обложенного медведя на номер государя. «Медведь, – рассказывал один из участников Высочайших охот, – шел, как какое-нибудь послушное домашнее животное, побуждаемый криком и движением егерей».

г

Охота на медведя Императора Александра II

В Малой Вишере Александр II останавливался на ночлег в станционном доме и охотился на следующий день или неподалеку от станции, или в окрестностях Торбино.  Утром рано кухня с метрдотелем и камер-фурьером отправлялась на место охоты. Недалеко от зверя выбиралось по возможности открытое место, где расчищали снег. В сторонке разводил огонь в походной плите, устанавливали стол и подавали завтрак. Государь подходил к столу и жестом приглашал к завтраку своих гостей. Завтракали стоя; стульев не полагалось.

Кроме постоянных сподвижников охоты приглашались приезжавшие в Россию знатные особы из других стран.
Скажем, при посещении России в 1874 году императором австрийским Францем-Иосифом Александр II, желая ознакомить своего гостя с медвежьей охотой, вместе с ним посетил Малую Вишеру. Они прибыли сюда 5 февраля 1874 г., вечером и остановились на ночлег в станционном доме. В лесу, недалеко от станции, обложены были два медведя, один из которых на следующий день был убит австрийским императором. Франц-Иосиф остался очень доволен новой для него забавой.

«Император Австрийский Франц-Иосиф произвел на всех нас весьма благоприятное впечатление. Во-первых, своею фигурою, походившею несколько на обожаемого нашего Государя – держался так же прямо, величественно, а во-вторых, своею щедростью, – вспоминал служащий егермейстерского ведомства А. И. Михайлов. – Охота удалась, он убил медведя. В австрийских лесах медведей ведь нет. После охоты, там же на месте, он спросил, сколько егерей и сколько чинов было с ним на охоте. Егерям приказал выдать 500 талеров, а нам – ордена. Так, я, например, получил кавалерский орден его имени на шею».

Нередко к месту привала для завтрака собирались крестьяне из соседних деревень, особенно отставные солдаты с Георгиевскими крестами и медалями поверх армяка. Александр II подходил к ним и беседовал, спрашивая их, в каком полку кто служил, и при этом, обладая прекрасной памятью, нередко сам припоминал фамилии командиров. Затем, обращаясь в сторону, где стоял чиновник с деньгами, говорил: «Выдать по рублю, а Георгиевским кавалерам по три».

в

Император Александр II беседует с крестьянами на медвежьей охоте

Однажды во время завтрака одна крестьянка смело подошла к государю и, низко поклонившись, подала ему в простой деревянной чашке медовые соты со своего пчельника. Государь с улыбкой поблагодарил ее и приказал принять, а ей выдать 25 рублей.

Но с Малой Вишерой были связаны и два весьма неприятных эпизода во время Высочайших охот. Например, 29 декабря 1870 года во время охоты в 24 верстах от станции начальником Императорских охот, графом П. К. Ферзеном был убит егермейстер В. Я. Скарятин. Дело было так. Когда егерь, обращаясь к графу, крикнул: «Ваше Сиятельство, стреляйте, вон медведь!», Ферзен по старости лет засуетился, поспешно взял от егеря ружья и еще, не приподнявши его на высоту прицеливания, другой рукой зацепил за курок. Ружье дало выстрел, который оказался роковым для Скарятина.

Воспоследовало тщательнейшее расследование. На донесении комиссии, опубликованном в Правительственном вестнике 27 января 1871 года, Александр II наложил резолюцию: «Усматривая из дел, смерть егермейстера Скарятина произошла от случайного выстрела графа Ферзена, и, признавая последнего виновным в позднем сознании, Я, во внимание к его более пятидесятилетней службе, вменяю ему в наказание настоящее увольнение от службы. Засим считать дело конченным».
Другая история приключилась 4 января 1872 года.

Высочайшие охоты на медведей обычно проходили благополучно потому что, Александр II был искусным стрелком, кроме того окружающие государя охотники так же зорко следили за тем, чтобы в случае промаха зверь не бросился на него. Рядом с императором по правую руку всегда также находился унтер-егермейстер Иванов, который наготове держал свой карабин со взведенным курком голыми руками, несмотря ни на какой мороз. В течение 20 лет в его услугах не было надобности. Но во время этой охоты Иванов вполне оправдал доверие, которое к нему питал Александр II.

Камер-фурьерский журнал 1872 года сообщает: «Января 3. Понедельник. С.-Петербург. 45 минут 8-го часа (вечера) Его Величество имел выезд на станцию Николаевской железной дороги и по оной отсутствовал, с приглашенными особами, на охоту в Малую Вишеру. На охоту приглашались: Великий Князь Владимир Александрович, Великий Князь Николай Константинович, Прусский посол принц Рейсс, Генерал-Адъютант князь Суворов, Генерал-Адъютант барон Ливен, Генерал-Адъютант Тотлебен, Генерал-Адъютант Мердер, Генерал-Адъютант граф Перовский, Егермейстер Герздорф, в должности Егермейстера князь Трубецкой, Прусский Генерал-Маиор Вердер, Генерал-Маиор граф Воронцов-Дашков, Австрийский военный агент Бехтольсгейм, отставной Генерал князь Голицын-Прозоровский. Во время следования Его Величество, с приглашенными особами, в вагоне имел чай и кушал за вечерним столом. 55 минут 12-го часа изволил прибыть на станцию Малая Вишера».

Несмотря на то, что Александр II зачастую далеко за полночь разговаривал с охотниками, он все-таки между тем продолжал заниматься делами. Сидя у письменного стола, слушал доклады секретаря и принимал депеши. Доклады иногда продолжались до двух часов ночи. Затем, сдав доклады, секретарь уходил, и Государь долго и горячо молился. Потом часа в два-три он засыпал, покрывшись тоненькой военной шинелью. Этот сон продолжался недолго: в пять-шесть утра уже надо было отправляться на охоту.

д

Доклад Александру II об охоте в Бологом

Вот и в тот раз, на следующий день, после утренней прогулки, государь в половине 10-го отправился к месту охоты. Обложенный медведь оказался очень свирепым: он ранил двух облавщиков, прежде чем вышел на стрелковую линию, на которой стоял государь. Площадь охоты была несколько прикрыта кустами и плотным ельником, который по недосмотру не был вырублен заранее.

«Государь, – рассказывал один из участников охоты, – увидел медведя в нескольких шагах, когда он выскочил из-за куста. Государь выстрелил, ранил зверя, но не убил, и медведь стремительно бросился на государя. Другого выстрела император сделать не успел; опасность была близка и неминуема. Иванов не потерялся, вскрикнув: «Государь налево, рогатчик вперед!», и в тот же момент сам стреляет, а рогатчик всаживает рогатину в грудь зверя, и зверь пал мертвым у сапога государя». Необходимо отметить, что Александр II ни на шаг не отступил назад: русский император не имел права проявлять слабость и отступать.

Свита окружила Александра, который был весел и от души смеялся. Он видел ловкий, смелый и быстрый прием на рогатину медведя стремянным Никоновым, стоявшим возле него, и приказал тут же обер-егермейстеру барону Ливену наградить его медалью с надписью «За спасение» на Владимирской ленте. Но затем позади себя услышал тихий спор между Ивановым и рогатчиком о том, кто убил медведя, от чего последовала смерть: от пули или от рогатины. Узнав, в чем дело, Александр как настоящий охотник понял спор и приказал отправить убитого медведя в анатомический театр для вскрытия.

Позже было определено, что медведь умер от пули, которая попала в левый глаз и засела в мозгу, а рогатина до сердца и до легких не дошла; так что медведь мог еще сопротивляться. Когда доложили об этом государю, то он, чтобы не оскорбить гордости рогатчика, приказал вычеканить две медали: одну золотую, а другую серебряную, со своим портретом на одной стороне, а с другой – слово «благодарю», и на следующей же охоте сам вручил награды: золотую – егерю Иванову, а серебряную – рогатчику Никонову.

Последняя медвежья охота государя в окрестностях Малой Вишеры состоялась 2 марта 1877 года. Император застрелил очень большого медведя. На это раз обошлось без происшествий.


 

Из воспоминаний о Новгородских военных поселениях 1822 — 1826

В ряду разных бедствий и невзгод, перенесенных русским народом в течение тысячелетнего его существования, не последнее, конечно, место занимают военные поселения, оставившие по себе неизгладимые следы не только в памяти значительной части населения России, но и в его экономическом быту.

Как возникла злосчастная мысль об учреждении у нас военных поселений и как применялось на практике ее осуществление, я не буду говорить, так как об этом много уже было писано. Кроме весьма обстоятельно составленной книги «Граф Аракчеев и военные поселения», в некоторых из наших периодических изданий помещено было несколько статей и рассказов из истории и быта военных поселений, преимущественно Новгородских. Полной истории этих учреждений у нас еще нет, да таковая, разумеется, еще и невозможна ныне, когда многое, что было бы в состоянии пролить яркий свет на эпоху царствования Благословенного, лежит пока еще под спудом и, Бог весть, когда выглянет на белый свет. Между тем учреждение и существование военных поселений представляют собою весьма крупное явление Александровской эпохи. В тех приемах, с какими осуществлялось у нас чуждое духу русского народа учреждение, виден характер тогдашнего времени; поэтому я полагаю, что всякий факт из истории этой эпохи, — как бы ни казался он, с первого взгляда, незначителен, — на самом деле никогда не будет лишним, и — кто знает? — быть может, пособит будущему историку представить правдивую картину нашего прошлого.

Эти соображения, а также и настояния некоторых моих друзей побудили меня, старого инвалида-поселенца, взяться за перо, припомнить давно минувшее и передать на бумаге те, уцелевшие в моих воспоминаниях, случаи из быта военных поселений, которые могут отчасти служить к характеристике того времени. I

20 января 1822 года я, тогда еще шестнадцатилетний мальчик, отправлен был моим отцом на службу в гренадерский графа Аракчеева полк, поселенный в Новгородской губернии, по реке Волхову. В этом полку уже служил, в чине поручика, мой старший брат, и потому неудивительно, что отец, зная о всей строгости службы на глазах самого Аракчеева, что называется на юру, решился отдать меня туда: моя молодость и совершенная неопытность требовали, в особенности на первое время, бдительного надзора и руководства со стороны человека более или менее солидного и хотя несколько поиспытанного уже жизнью.

По поступлении в полк, несмотря на новость положения и на кажущуюся свободу, какою пользовались тогда подпрапорщики и унтер-офицеры из вольноопределяющихся, я сильно тосковал первое время и очень смущался некоторыми, дикими для меня, сторонами военной жизни; мне так и казалось, что будто бы я попал в какое-то механическое заведение, где каждое движение, каждый шаг, каждое слово были заранее определены, размерены и отсчитаны.

На другой же день по приезде моем в полковой штаб брат мой представил меня полковому командиру, полковнику фон Фрикену, пользовавшемуся особенною благосклонностью Аракчеева и милостью Александра I.

На немецком языке фон Фрикен выразил свое удовольствие принять меня к себе в полк и обещал содействовать моему определению на службу. Действительно, когда в апреле месяце того же 1822 года Аракчеев приехал в полк, я был представлен ему.

Фигура графа, которого я увидел тогда впервые, поразила меня своею непривлекательностью. Представьте себе человека среднего роста, сутулого, с темными и густыми, как щетка, волосами, низким волнистым лбом, с небольшими, страшно холодными и мутными глазами, с толстым, весьма неизящным носом, формы башмака, довольно длинным подбородком и плотно сжатыми губами, на которых никто, кажется, никогда не видывал улыбки или усмешки; верхняя губа была чисто выбрита, что придавало его рту еще более неприятное выражение. Прибавьте ко всему этому еще серую, из солдатского сукна, куртку, надетую сверх артиллерийского сюртука*, и вы составите себе понятие о внешности этого человека, наводившего страх не только на военные поселения, но и на все служившее тогда в России.
______________________

* Обыкновенно Аракчеев носил артиллерийскую форму; но при осмотре работ на военных поселениях он сверх артиллерийского сюртука надевал куртку из серого солдатского сукна и в таком наряде бродил по полям, осматривал постройки и т.п. работы. В этой-то куртке я увидел его в первый раз.
___________________

— Кто твой отец? — спросил меня граф своим гнусливым голосом, так часто заставлявшим дрожать даже людей далеко не трусливых.

Надо заметить, что Аракчеев произносил сильно в нос, причем еще имел привычку не договаривать окончания слов, точно проглатывал его.

Трепеща всем телом, я ответил на вопрос.

— Я принимаю тебя, — сказал Аракчеев, — но смотри, служить хорошо. Шелопаев я терпеть не могу!

Я был зачислен подпрапорщиком в 4-ю фузелерную роту гренадерского графа Аракчеева полка и поступил в полное распоряжение капрального унтер-офицера Дмитрия Ефимовича Фролова, бывшего первым моим наставником в военной премудрости.

Фролов, переведенный в 1807 году, в числе 800 человек, из Архаровского полка в Аракчеевский, представлял собою совершеннейший тип капрала старого времени. Геркулес сложением, двенадцати вершков роста, стройный и красивый, он был страшный службист, строгий к самому себе и не дававший пощады своим подчиненным. К такому-то человеку попал я в опеку, и он своими бесконечными дисциплинарными наставлениями нередко доводил меня до слез. Поставит, бывало, под ружье и начнет преподавать истины рекрутской школы, о том, как должен стоять солдат, пересыпая эти пунктики и до сих пор непонятными для меня фразами: «Никакого художества в вас я не замечаю; но только вы всеми средствиями подавайтесь вперед и отнюдь на оные не упирайтесь да на левый бок не наваливайтесь! Стыдно, стыдно плакать! Плачут одни бабы, а нам, молодцам-гренадерам, не приходится!» II

В том же 1822 году, в июле месяце (числа не упомню), объявлено было, что Император Александр Павлович посетит Новгородские военные поселения. Для встречи Государя приказано было приготовиться той половине полка, по району которой он должен был проехать.

На случай проезда Государя установлен был особый церемониал, который и соблюдался всегда во всех поселенных полках: поселяне-хозяева, с своими женами и детьми, становились каждый перед домом своего нумера; постояльцы каждого хозяина помещались по левую сторону его семейства; все, как хозяева, так и постояльцы, были в мундирах, фуражках и в штиблетах; женщины и дети также наряжались в свои лучшие праздничные костюмы. Ротные командиры находились на правых флангах связей, то есть у домов № 1-го, где и представляли рапорты о состоянии своих рот; полковой же командир встречал Государя на границе своего полка.

При въезде в роту Государь останавливался, принимал рапорт и по-том медленно ехал, отвечая приветливым поклоном на громогласное «здравия желаем» гренадер.

В этот день я в первый раз увидел Благословенного. Он ехал в коляске вместе с Аракчеевым, сидевшим по правую его руку. Иногда Государь приказывал остановиться, входил в дом, осматривал житье-бытье поселенцев, пробовал кушанье, приготовленное в этот день хозяевами (а в этот день хозяева ухо остро держали!)*.
_______________

* Чтобы выказать перед Государем удивительную степень благоденствия солдат-поселенцев, а в то же время и себе заслужить похвалу и награду, поселенное начальство поднималось на разные штуки. Читателям известны, я думаю, рассказы о жареных поросенке и гусе, переносимых, по задворкам, из дома в дом, по мере проезда Государя, так что, в какой бы дом царю ни вздумалось зайти, везде за обеденным столом хозяев красовался или гусь, или поросенок, свидетельствуя о довольстве, в каком живут солдаты-поселяне. Все это действительные факты, очень хорошо известные во всех военных поселениях и обычные до того, что никто и не думал придавать им какое-нибудь особенное значение: следовало представить свой товар, ну и представляли, разумеется, с казового конца; не показывать же было обыденных заплат и лохмотьев — ежедневные пустые щи и избитые спины счастливых поселян.
______________________

За прием и угощение Царя хозяйка дома получала в подарок сарафан, очень нарядный, обшитый серебряною бахромой и усаженный такими же пуговицами. Об этом подарке объявлялось впоследствии в приказе по полку, причем объяснялось, что такая-то за примерный порядок в хозяйстве Всемилостивейше жалуется штофным сарафаном в 150 рублей (в то время считали еще на ассигнации).

На другой день по приезде Государя происходил смотр полку графа Аракчеева и армейским кадровым баталионам. Эти баталионы — несчастная жертва тогдашнего времени — приходили иногда в числе пятидесяти или шестидесяти в Новгородские поселения еще в апреле месяце и были употребляемы в разные работы: вырубку лесов, расчистку полей, проведение дорог, выделку кирпича и т.п. Обыкновенно они оставляли свои бараки на поселениях и уходили на зимние квартиры в разных более или менее отдаленных уездах Новгородской и смежных с нею губерний в сентябре месяце; но иногда те из них, которые не успели выполнить определенных им рабочих уроков, оставлялись на работах в наказание и на октябрь.

Царский смотр сошел благополучно; Государь остался всем очень доволен и, по обыкновению, благодаря Аракчеева за представление в отличном виде подведомственных ему частей, обнял его и поцеловал.

По отъезде Государя все, экстренно подтянутое, начало мало-помалу приходить в свое обычное состояние, и поселенная жизнь потекла будничным порядком; только начальствующие лица все еще продолжали волноваться в ожидании наград. III

Спустя недели две после Высочайшего смотра приехал в полк Аракчеев. На другой день назначен был развод с церемонией. В караул по полку — очередная рота; состав развода следующий:

1) караульная рота; 2) караул Военно-учительского института; 3) два караула от армейских кадровых батальонов; 4) караул от фурштатской роты; 5) караул от рабочего батальона; 6) учителя военно-сиротских отделений*; 7) уланы Чугуевского и Херсонского поселений; 8) парольные унтер-офицеры от всех батальонов и 9) унтер-офицеры и рядовые (при офицере) от жандармского взвода и фурштатской роты, верхами являвшиеся ординарцами и вестовыми к старшему при разводе.
______________________

* Учителя эти носили трехугольные шляпы.
______________________

Я нарочно привожу этот мозаичный состав развода, чтобы читатель мог составить себе понятие о разводах былого времени.

Все готово. Все подтянуты, выглажены и вылощены; все с трепетом ждут грозного начальника. Тихо гак, что слышно жужжание больших синих мух, ожесточенно нападающих на потные лица и затылки гренадер и самого начальства… Старшие офицеры, собравшиеся на правом фланге развода, разговаривают вполголоса, передавая друг другу свои предположения о том, кому какую дадут награду. Офицеры, находящиеся в строю, проходят иногда по фронту, выравнивая ряды, поправляя на людях амуницию и кивера… Звуки подзатыльников и зуботычин раздаются как-то очень глухо — бьют осторожно… крепкое русское словцо, в обычное время неумолкаемым эхом перекатывающееся по плацу, теперь слышится иначе, мягко и сдержанно…

— Идет! — полушепотом проносится по разводу, и действительно, он наконец появляется.

Встреченный барабанным походом, граф после обычного приветствия: «Здорово, гренадеры!» — отправляется по фронту. Музыканты изо всей силы надувают приветственный марш, под звуки которого его сиятельство обходит представляющиеся на разводе части, делая по пути свои замечания. Вот он останавливается перед учителями в треуголках, и по плацу раздается его гнусливый голос:

— Вы, дураки! Не знаете, как надо встречать начальника! Вы должны были поднять левую руку к шляпе! — Затем, обращаясь к полковнику фон Фрикену, граф прибавляет: — Обтесать этих болванов!

— Слушаю-с, ваше сиятельство! — было ответом исполнительного командира.

Подарив многих лиц разными наименованиями, как то: дурак, болван, нечесаный чурбан, Аракчеев подозвал к себе полкового адъютанта и отдал ему какое-то приказание; тот, взяв с собою двух офицеров и двух унтер-офицеров, отправился с ними в дом шефа полка (Аракчеева), откуда вскоре и вынесли огромный серебряный поднос, покрытый красивою салфеткою, и понесли его по фронту. Во все время, пока продолжалось шествие с подносом, развод держал на караул, а музыканты играли торжественный марш. Когда, наконец, поднос был вынесен на середину, шагов на двадцать от фронта, подошел Аракчеев и, открыв салфетку, взял бумагу и прочел довольно громко приблизительно следующее:

— Государь Император, осмотрев (такого-то числа) вверенные мне войска, изволил найти их в отличном состоянии как по фронтовой, так равно и по хозяйственной части; почему за ревностное и неусыпное старание нижепоименованных начальствующих лиц, представленных от меня к наградам, всемилостивейше жалует. Генерал-майор NN! — вызывает Аракчеев по списку.

Генерал подходит и узнает, что Государь за усердную службу жалует его орденом Св. Анны 1-й степени. Аракчеев берет с подноса орден и надевает его на нового кавалера, за что тот целует — сначала портрет Императора на груди у Аракчеева, а потом и самого Аракчеева в плечо и отходит в сторону; за ним подходят другие, удостоенные награды. Когда очередь доходит до фон Фрикена, голос Аракчеева возвышается, и он громко провозглашает:

— Имени моего полка командир, полковник фон Фрикен!

Тот подходит, по привычке с сжатыми кулаками, точно собираясь оттузить своего благодетеля. Граф упоминает о всей боевой (кулачной) службе своего фаворита и вручает ему пожалованную золотую, осыпанную бриллиантами табакерку.

Надо заметить, что награды получали только генералы и штаб-офицеры, командовавшие отдельными частями; прочие же смертные не были избалованы в этом отношении, и Аракчеев обыкновенно говорил, что их, то есть младших штаб-офицеров и обер-офицеров, надо держать в черном теле, что только строгим с ними обращением и можно заставить их служить как следует

По окончании церемонии раздачи наград граф обращается к остальным предстоящим и объявляет:

— Государь Император поручил мне изъявить вам Высочайшее его благоволение за вашу усердную службу (благоволение это потом и отпечатывалось в приказе по военному поселению).

Обращаясь затем к разводу, Аракчеев провозглашает:

— Государь благодарит гренадер за службу и просит передать такую же Высочайшую благодарность всем их товарищам.

В заключение граф поздравлял получивших награды с монаршею милостию, и тем обыкновенно оканчивалась вся церемония развода. IV

Начальство тогдашнего времени в обращении с подчиненными вообще не отличалось особенною деликатностью. Конечно, в гвардии, где служила преимущественно аристократическая молодежь, богатая средствами и связями, соблюдались правила вежливости и общежития; в полках армейской кавалерии отношения начальствующих лиц к подчиненным офицерам были также более или менее приличны, да иначе, впрочем, и быть не могло, так как офицеры, служившие в гусарах, уланах и кирасирах, принадлежали по большей части к среде состоятельных, а нередко и очень богатых помещиков, и если шли на службу, то скорее из чести, как говорили тогда, а никак уж не ради тех скудных средств, какие давала эта служба в то время. Совсем иное дело было в армейской пехоте. Здесь большинство офицеров существовало службою, то есть тем, что отпускалось от казны: жалованьем, квартирою к прислугою в натуре Собственные средства были очень не у многих, да и то небольшие; поэтому волей-неволей приходилось держаться службы, и держаться тем крепче, что по своему воспитанию наше благородное военное сословие вовсе не было подготовлено к какой-либо иной деятельности и не могло, следовательно, улучшить своего положения переходом на другой род службы. Начальство наше очень хорошо, разумеется, понимало все это и потому в обращении с подчиненными не слишком-то стеснялось. Аракчеев, например, обращавшийся почти со всеми одинаково грубо, почти всем говорил ты; эпитеты: «дурак», «болван», «осел» и т.п. так и сыпались, бывало, из сиятельных его уст, когда он осматривал какой-нибудь полк или команду, Все наши поселенные генералы, а также командиры полков и батальонов, следуя примеру своего главного начальника, были крайне грубы и дерзки и в отношении к младшим офицерам нередко позволяли себе такие неприличные выражения, что повторять их не позволяет одно уже чувство благопристойности.

Редкие, одиночные случаи протеста постоянно оскорбляемых офицеров ни к чему, разумеется, не вели и дорого стоили самим протестующим; так называемые жалобы скопом имели тот же результат.

В 1822 году в гренадерский графа Аракчеева полк были выпущены из 1-го кадетского корпуса четыре офицера: Соллогуб, Власов, Асосков и Дудитский-Лишин. Все четверо — могу смело сказать — были образцовые офицеры: честные и очень серьезно относившиеся к своим служебным обязанностям. В том же году на репетиции царского смотра полковой командир, вызвав прапорщика Соллогуба на середину полка, приказал ему учиться маршировать.

— Господин полковник, — ответил Соллогуб, — в уставе сказано, что если полковой или батальонный командир найдет нужным учить офицеров, то должен пригласить их на свою квартиру или в другое приличное место, а не делать этого на плацу перед целым полком. Поэтому, господин полковник, я не могу исполнить вашего приказания.

— Адъютант! — неистово возопил фон Фрикен. — Возьмите у него шпагу и отведите его на гауптвахту!

Юношу предали суду, по приговору которого он был разжалован в рядовые в один из армейских полков и через шесть лет, в Турецкую кампанию 1828 года, был убит.

Спустя некоторое время, на баталионном учении, баталионный командир, подполковник Воронцов, своими неимоверно дерзкими выражениями вывел из верблюжьего терпения поручика Клейника, который наконец отказался отвечать на какой-то крайне грубый вопрос своего начальника. Разумеется, Клейник немедленно был отправлен на гауптвахту, а на третий день увезен фельдъегерем Бог весть куда; в приказе же по полку было объявлено, что поручик Клейник исключается из списков полка.

Мы думали уже, что бедного Клейника постигла такая же участь, как и Соллогуба; но, к счастью, ему удалось отделаться сравнительно дешево. Через год после его исчезновения один из офицеров Аракчеевского полка встретил Клейника в Петербурге, на Невском проспекте, уже в статском платье, и на вопрос: «Где путешествовал?» тот рассказал, что высидел год в каземате, в Шлиссельбургской крепости, и теперь, мол, «свободен как птица».

Около того же времени случилось следующее: фельдфебель 5-й фузелерной роты принес к прапорщику Духонину приказание от ротного командира, написанное крайне бестолково и безграмотно. Прочитав и не будучи в состоянии добраться до какого-нибудь смысла в этом приказе, Духонин имел неосторожность выразиться вслух при фельдфебеле:

— Какой это дурак писал?

Фельдфебель повернулся налево кругом и, конечно, отрапортовал об этом ротному командиру, который под влиянием уязвленного самолюбия не преминул, в свою очередь, донести полковому командиру о таком неслыханном неуважении подчиненного к своему непосредственному начальнику.

Духонин предан был суду, разжалован в рядовые, в тот же полк графа Аракчеева, в Польскую кампанию 1831 года получил знак отличия военного ордена и произведен был в прапорщики.

Все эти, а также и многие другие, подобные им, случаи произвола не могли, конечно, не возмущать офицеров, которые постоянно подвергались совершенно безнаказанно различным оскорблениям со стороны их начальства. Несмотря на суровость тогдашних военных законов и на всю силу временщика Аракчеева, сознавая вполне всю беззащитность и беспомощность своего положения как мелких подчиненных, молодые офицеры решились заявить Государю на предстоявшем тогда Высочайшем смотру о невыносимой службе, грубом и дерзком обращении с ними их начальства. После неоднократных совещаний они положили сделать это так: когда Государь по окончании смотра будет объезжать войска и благодарить за службу, то всем офицерам — конечно, участвовавшим только в заговоре — встать на колена и, обратя этим на себя внимание Государя, выразить свою претензию. Но так как заговорщики не были вполне уверены друг в друге и сомневались, что каждый из них не спасует в решительную минуту и выполнит данное обещание, то и нашли необходимым связать себя взаимною присягою. С этою целью по окончании последней репетиции смотра все общество собралось в квартире капитана Матвеева, куда пригласили и младшего полкового священника, отца Тимофея Камчатова, но лишь только этот последний успел надеть епитрахиль и провозгласить: «Мы, нижеподписавшиеся!..», как вдруг, о ужас! входит фон Фрикен…

— Что здесь за сборище? — крикнул он. — Почему ротные командиры пустили свои роты при одних фельдфебелях?

Само собою разумеется, что появление фон Фрикена, которого офицеры называли «полковым воротилой», а солдаты — «Федором Кулаковым», произвело на заговорщиков то же действие, как падение бомбы, и расстроило все их предположения.

Из всей собравшейся тут компании не потерялся, кажется, один только поручик Евфимов, который вышел вперед и объяснил грозному полковнику, что они собрались с целью отслужить общий молебен о благополучном окончании предстоявшего Высочайшего смотра, для сего и пригласили «батюшку». Как ни казалось такое объяснение естественным, но фон Фрикен не обратил на него никакого внимания и разогнал всех по своим местам. Первым поспешил отретироваться отец Тимофей.

В это время Аракчеев осматривал работа по постройке домов фурштатской роты, расположенной в семи верстах от полкового штаба. Дали ли ему знать о происходившем собрании, или он сам подозревал что-либо не совсем обыкновенное, но только на возвратном пути граф, не заезжая, против обыкновения, в штаб полка, проехал полевою дорогою в свое имение Грузино.

Собраться снова, чтобы осуществить свое намерение — скрепить замысел присягою, никто из офицеров теперь уже и не думал. Все понимали, что дело не выгорело, пропало и что начальству все известно и оно не замедлит принять необходимые меры… Действительно, вскоре после этого начальник штаба военных поселений Клейнмихель (впоследствии граф и министр путей сообщения) потребовал к себе капитана Иванова, штабс-капитана Титкова, поручика Евфимова и прапорщика Галкина (за что и за кого пострадал этот последний — невинная душа — один Бог знает) и объявил им Высочайшую волю… Посадили их с фельдъегерем в почтовые тележки — и след простыл… только в приказе отпечатали, что «такие-то офицеры имени моего полка переводятся на службу в дальние сибирские гарнизоны»…

Надо, однако ж, заметить, что Клейнмихель при прощании с ссыльными со слезами на глазах дал им слово, что через год они будут возвращены. Обещание это действительно было исполнено: Евфимов и Титков возвратились в тот же полк, а двое других — в армию. V

Три раза в год, а именно в первый день св. Пасхи, в Рождество и в день св. Апостола Андрея Первозванного, шеф полка, граф Аракчеев, приглашал к себе на обед нижних чинов своего полка, то есть, конечно, не всех, а по одному унтер-офицеру и рядовому от каждой роты, что составляло команду в 24 человека. Приглашение это делалось всегда собственноручною запискою Аракчеева следующего содержания: «Шеф полка просит достойных гренадер к такому-то числу пожаловать к нему и разделить с ним трапезу».

По получении в полковом штабе такого приглашения сейчас же писались в роты записки о назначении желающих, а в случае отсутствия таковых — о наряде людей на шефский обед.

В 1823 году к празднику Андрея Первозванного, 30 ноября, получено было в полку обычное приглашение. Я был тогда еще подпрапорщиком и, по заведенному в полку порядку, исполнял службу наравне со всеми унтер-офицерами. Из любопытства ли или же из какого-то совершенно непонятного теперь для меня честолюбия я отправился к ротному командиру с просьбою назначить меня на графский обед.

Наряженный уже на эту службу унтер-офицер очень обрадовался, что нашелся такой простота — охотник до шефских обедов — и, конечно, с удовольствием уступил мне свое место. Начались приготовления — чистка амуниции, мундира и т.п. Все пригонялось, осматривалось, переделывалось и снова пригонялось и осматривалось, пока опытный глаз командира не находил уже никаких погрешностей.

Сборным пунктом нашей команды назначен был правый фланг полка, то есть во 2-й гренадерской роте, откуда мы 30 ноября, ранним утром, под начальством фельдфебеля Якова Гавриловича Протопопова (любимца Аракчеева) и при одной конной подводе отправились к месту торжества — в село Грузино. По прибытии в деревню Палички (в полуверсте от села Грузино) вся команда оделась в парадную походную форму: мундиры, краги, портупеи и кивера в чехлах.

Почтеннейший Яков Гаврилович, до тонкости Изучивший нрав и требования графа Аракчеева, во все время нашего путешествия читал нам наставления, как вести себя в гостях у графа, где молвить «да», где — «нет», а где и совсем промолчать.

— Но, смотрите, — прибавлял он, — при всяком ответе величать графа отцом и благодетелем!

Наконец раздался благовест к обедне, и мы, подтянувшись и еще раз оправившись, выстроились поротно по два в ряд и отправились в церковь. По окончании литургии и молебствия наша команда выстроилась перед церковью в ожидании выхода великого Могола военных поселений. Вышел наконец и он.

— Здорово, гренадеры!

— Здравия желаем вашему сиятельству, — гаркнули мы всеми легкими.

— Здоров ли ваш полковой командир? — спросил граф.

— Слава Богу! Поручил нам поздравить ваше сиятельство с престольным праздником, — ответил уже один Яков Гаврилович.

— Спасибо! Прошу вас, молодцы, разделить со мною трапезу, — сказал Аракчеев.

Нам скомандовали направо и повели в стройном порядке, как на параде, в подвальный этаж бельведера графского дома, где уже был накрыт стол человек на тридцать. Выстроившись в столовой в том же порядке, как и по выходе из церкви, но уже без киверов, мы ожидали нашего шефа. Он вошел и еще раз поздоровался с нами. Вместе с Аракчеевым в столовую вошли: командир Архангельского порта — Миницкий, тверской помещик Волынский и еще какой-то статский — как я узнал после — действительный тайный советник Балтазар Балтазарович Кампенгаузен.

Обед начался тем, что лакей в ливрее, обшитой басонами с Аракчеевским гербом, на котором красовался известный девиз: «Без лести предан», внес поднос с небольшим графином водки и крошечною, вроде дамского наперстка, рюмкою синего стекла. Сначала поднесли, конечно, графу, потом гостям, по старшинству их чинов, а наконец и нам — гренадерам. Когда очередь дошла до меня, я, по молодости своей, пропустил мимо эту горькую чашу; другие же выпили, с желанием здоровья шефу полка. Уморительно было смотреть, как неловко и с каким страхом брали гренадеры графин, наливали дрожащей рукою рюмочку и, выпивая заключавшиеся в ней несколько капель водки, как-то удивленно посматривали то друг на друга, то на ливрейного лакея, с невозмутимым спокойствием и серьезнейшею физиономиею останавливавшегося перед каждым солдатом.

После этой церемонии все присутствовавшие, помолясь в передний угол, уселись за стол, и начался не пир, а очень и очень скромный обед. Нам, нижним чинам, подали щи с кислой капустой, пироги с говяжьей начинкой, жареную говядину и какую-то кашу, а в заключение обеда по стакану кислейшего белого вина, вроде известного русского кислого кваса.

Когда стаканы были налиты этой кислятиной, представитель наш, Яков Гаврилович Протопопов, встал со своего места (конечно, за ним поднялись и мы все) и провозгласил тост за здоровье сиятельного хозяина. После этого все гости поднялись и, помолясь Богу, обратились с благодарностью к Аракчееву, который в ответ пробормотал что-то вроде: «Чем богат, тем и рад».

В это время в столовую явилась дама с извинением, что по некоторым обстоятельствам не могла принять участия в обеде. Дама эта, одетая, впрочем, очень просто, невольно обращала на себя внимание своим гренадерским ростом, дебелостью и черными, огненными глазами. Это была известная тогда не только по военным поселениям, но и по всей России Настасья Федоровна Шумская, занимавшая высокий пост в Грузине в качестве друга Аракчеева.

Когда мы, выстроившись фронтом, в две шеренги — унтер-офицеры в первой, а рядовые — во второй, провозгласили: «Благодарим покорнейше, ваше сиятельство, за хлеб, за соль!» — Аракчеев проговорил:

— Спасибо и вам, господа гренадеры, что не забыли меня, старика. Прошу и впредь меня помнить!

В эту минуту вошел официант с подносом, на котором лежали какие-то бумажные свертки в виде небольших колбасок. Лакей подошел сперва к Протопопову, а потом и ко всем нам.

— Прошу принять от меня на дорогу, — сказал граф.

Мы, конечно, разобрали поднесенные нам свертки и поблагодарили.

— Спасибо, — сказал еще раз Аракчеев, — передайте мой поклон Федору Карловичу (фон Фрикену) и попеняйте ему, что не удостоил меня, старика, своим посещением,

— Счастливо оставаться вашему сиятельству, благодарим покорнейше! — прогремели мы всею командой и мерным шагом в прежнем порядке отправились на свою квартиру, в деревню Палички.

— Ну, что, молодцы? Хорошо ли вас угостили? — спросил нас квартирный хозяин, лукаво улыбаясь.

— Всем довольны! — отвечали мы и, помня наставления Якова Гавриловича, прибавили: — Это не начальник, а отец родной, истинный благодетель!

Тотчас по приходе с обеда мы переоделись, уложили вещи и тронулись в обратный путь, и только когда прошли последнюю деревню, почувствовали себя на свободе и обратились к своей подводе, на которой между мундирами и амунициею у старых солдат припрятаны были узелки с хлебом. Из страха к хозяину-графу и вследствие невыносимо тесных мундиров мы очень плохо пообедали, поэтому теперь вся команда порядком набросилась на сухой хлеб. Потом мы полюбопытствовали — что заключается в тех бумажных колбасках, которыми нас угостили вместо десерта. Оказалось, что в поднесенных нам свертках было по десяти медных пятаков, а в свертке Протопопова, как фельдфебеля, двадцать.

— Ничего! — проговорил один солдатик. — Годится на баню и свечку, а не то, пожалуй, хватит и пропустить малую толику.

— Ну, брат, — заметил старый усатый унтер, — лучше отслужи-ка молебен царице небесной, что вынес Бог тебя целого, да чтобы не пришлось к Рождеству опять отправляться за этими пятаками.

Молчание остальных гренадер ясно свидетельствовало, что слова старого служивого выражали общее мнение; даже сам Яков Гаврилович не нашелся, что сказать в защиту графского обеда, только нахмурил свои густые брови да как-то конфузливо крякнул. VI

В исходе 1825 года Аракчеев, будучи в нашем полку, осматривал строительные работы, которыми остался очень недоволен, и производителя работ, инженерного капитана Симкова, посадил лично сам на гауптвахту за решетку вместе с арестованными нижними чинами; при этом граф, почти не помня себя от раздражения, сам запер дверь арестантской комнаты и ключ положил к себе в карман.

Когда Аракчеев, ведя за собою несчастного Симкова, проходил мимо дома, занимаемого холостыми офицерами, около этого дома можно было заметить мужика с окладистою черною бородою и с Георгиевским крестом на груди; это был голова села Грузино, Шишкин. Завидя графа, он скрылся за дом, а когда процессия миновала, обратился к одному из бывших тут офицеров с просьбою доложить полковому командиру, что ему необходимо переговорить с ним по секрету от графа. Фон Фрикен подошел к нему и спросил:

— Что надо?

— У нас в Грузине, ваше высокоблагородие, неблагополучно, — проговорил Шишкин. — Настасья Федоровна оченно больна.

Фон Фрикен побледнел и, бросившись за Аракчеевым, дрожащим голосом передал ему известие, привезенное грузинским головой.

Граф вздрогнул, лицо его вдруг как-то исказилось, и он… зарыдал…

Вид плачущего Аракчеева представлял зрелище до того поразительное, что нам всем, людям, более или менее не расположенным к нему, перенесшим от него много обид и оскорблений, сделалось, однако ж, как-то не по себе, стало жутко, стало даже жалко его. Нам тяжело было видеть неподдельное горе этого человека-зверя, не знавшего ни жалости, ни сострадания к своим подчиненным и подневольным, хладнокровно, не содрогнувшись, подписывавшего смертные приговоры, — говорю «смертные», так как наказание шпицрутенами через 1000 человек три-четыре раза — несомненно, та же смертная казнь, только медленная и потому гораздо мучительнейшая… Только в эту минуту — может быть, в первый раз во всю его жизнь — проглянула в Аракчееве человеческая сторона, выказалось, что и он не был чужд человеческого чувства…

— Нет! она более не существует! — скорее прохрипел, чем проговорил он. — Лошадей! — крикнул он вслед за тем.

Через пять минут коляска была подана. Аракчеев вскочил в нее, посадил с собою фон Фрикена и полкового доктора Миллера и понесся марш-маршем. Но в Грузино Аракчеев не поехал: он послал туда фон Фрикена и Миллера, а сам остался в селе Пшеничище, у помещика Путятина, в семи верстах от Грузина.

Фон Фрикен и Миллер, прибыв на место преступления, сейчас же распорядились заковать по рукам и по ногам всех дворовых людей графа, без разбора, как причастных, так и непричастных роковому делу. Аракчеев приехал домой только к вечеру и немедленно потребовал к себе злодеев, которые и были приведены к нему в цепях.

По словам доктора Миллера, неистовству этого человека, потерявшего женщину, к которой он, как известно, был искренно привязан, не было меры. Оборвав борты сюртука и обнажив грудь, он бегал по комнате и кричал: «Режь меня, коли, злодей!» — и наконец упал без чувств.

Пока все это происходило в Грузине, бедный Симков оставался в арестантской, ключ от которой Аракчеев взял с собою. В самом разгаре драмы, последовавшей за убийством Настасьи Федоровны, никто, разумеется, не решился подступить к обезумевшему от горя графу и спросить его, как быть с арестованным инженерным капитаном; ближайшие власти сами уже решились сломать замок и освободить его из-под ареста, а также дали возможность и другим арестантам удовлетворить необходимым естественным потребностям,

Здесь кстати будет заметить, что помещенные в «Русской старине» (изд. 1872 г., т. VI, стр. 225 — 242; 547 — 558) воспоминания об Аракчееве почтенного и многоуважаемого доктора Ивана Исааковича Европеуса, пользовавшегося особенным уважением и любовью общества офицеров гренадерского графа Аракчеева и короля Прусского полков, грешат несколько, так сказать, в топографическом отношении. В статье этой, между прочим, сказано, что известие об убийстве Настасьи Федоровны достигло Аракчеева тогда, когда он был в Прусском полку.

Присутствуя лично при том моменте, когда фон Фрикен докладывал графу об опасной болезни его любовницы, и будучи свидетелем отчаяния Аракчеева при этом известии, я думаю, что почтеннейший Иван Исаакович, по давнему времени, ошибся в определении места. Это случилось именно в расположении гренадерского графа Аракчеева полка: история арестования капитана Симкова в солдатской арестантской и ключ от двери этой арестантской, оставшийся в кармане Аракчеева, могут служить подтверждением приведенного мною рассказа.

Мщение Аракчеева убийцам его друга было беспощадно. Целые реки крови пролиты были в память погибшей графской любовницы и в назидание дворовых и крестьян чуть ли не всей Новгородской губернии. Описывать подробно все кровавые сцены, происходившие тогда на берегах Волхова, сцены, которых я, к моему несчастию, был невольным свидетелем, я не берусь, не желая возмущать чувство человечности в моих читателях; да мне и самому слишком тяжело было бы переживать те ощущения, какие я тогда испытывал. Скажу только несколько слов о той обстановке этих казней, какую ревнивые исполнители воли всемогущего временщика постарались придать кровавому мщению его за смерть возлюбленной.

В октябре или ноябре месяце 1825 года — хорошо теперь не упомню — приказом по полку наша рота назначена была к походу в село Грузино. Рота приведена была на военное положение, людям розданы были боевые патроны, по 60 на человека, и мы отправились в резиденцию Аракчеева, куда к этому времени привезены были из Новгорода и преступники. На другой день назначена была самая казнь правому и виноватому, без разбора.

Местом казни была избрана обширная поляна по дороге из деревни Палички в село Грузино, против колоннады церкви св. Андрея Первозванного В 9 часов утра рота наша вышла с квартир и оцепила лобное место. Сзади цепи солдат стояли собранные почти со всего поселения крестьяне с женами и детьми, всего около четырех тысяч человек. Посредине оцепленного пространства врыт был станок, по обеим сторонам которого, по случаю холодного времени, горели огни, а около них прогуливались в ожидании дела заплечные мастера, то и дело прикладывавшиеся к огромной бутыли с водкою, поставленной со стаканом около станка. Распорядители казнью нашли, вероятно, необходимым обеспечить сердце палачей от опасности воспламениться тою искрою, которая зовется человечностью, и хотели залить в них вином всякое чувство сострадания к несчастным преступникам. А между тем большинство этих «преступников» и даже сам убийца заслуживали несравненно большего участия, чем все эти клевреты Аракчеева, проливавшие горькие слезы о погибшей варваре-женщине…

Но набросим, читатель, покров на то, что происходило потом на этих мирных полях. Мне, невольному свидетелю казни, при воспоминании об этой трагедии и теперь еще слышатся резкие свистящие звуки ударов кнута, страшные стоны и крики истязуемых и какой-то глухой, подавленный вздох тысячной толпы народа, в назидание которого совершались эти истязания…

Время Аракчеева было время железное, мрачное по своей жестокости. Чуть ли не вся Россия стоном стонала под ударами. Били в войсках, в школах, в городах и деревнях, на торговых площадях и в конюшнях, били и в семьях, считая битье какою-то необходимою наукою-учением. В то время действительно, кажется, верили, что один битый стоит двух небитых и что вернейшим средством не только против всякого заблуждения и шалости, но даже и против глупости, чуть ли не идиотизма было битье. Вероятно, вследствие этого убеждения палка гуляла и по старому, и по малому, не щадя ни слабости детского возраста, ни седины старости, ни женской стыдливости.

В поселенных войсках битье процветало в особенности, обратилось в действительную науку и даже выработало особых экспертов по этой части. Аракчеев, конечно, знал об этом, и потому, вероятно, командир нашего полка, Федор Карлович фон Фрикен, прозванный солдатами Федором Кулаковым, и пользовался особенною его благосклонностью.

Если кто-либо из дворовых людей Аракчеева имел несчастие провиниться в чем-нибудь, граф обыкновенно писал нашему полковому командиру такую записку. «Препровождаемого при сем Федота Аксенова прогнать через пятьсот человек один раз, поручив исполнение этого майорам Писареву или князю Енгалычеву».

Обе эти майорские личности славились в Аракчеевском полку своими боевыми качествами.

Веря в назидательность публичности подобных наказаний, Аракчеев вместе с виновным присылал всегда и несколько человек зрителей из своей дворни; эти последние, одетые в парадные ливреи, с гербовыми басонами, шли всегда по той же зеленой улице, по которой тащили и главное действующее лицо этой драмы, — непосредственно за ним. По окончании церемонии несчастного лакея, побывавшего в науке у Писарева или Енгалычева, отвозили, конечно, в госпиталь, где он и оставался иногда целые месяцы, а невольные ливрейные свидетели учения отправлялись обратно в Грузино и по прибытии туда должны были передать, во всех подробностях, виденное ими своим товарищам. VII

В моих воспоминаниях об аракчеевщине встает цельная, полновесная фигура майора Федора Евфимовича Евфимова, личности, далеко недюжинной по своему энергическому характеру и по той силе воли, с какою он переносил разные невзгоды своей служебной карьеры.

Евфимов, по формулярному его списку, значился из ямщиков Крестецкого уезда, села Зайцева (Яжелбицы тож), что на Московской дороге. По сдаче в рекруты он поступил на службу в Ростовский мушкетерский полк, переименованный в 1807 гаду в гренадерский графа Аракчеева; отсюда при переформировании — не помню в точности, лейб-гвардии Волынского или Литовскою полка — Евфимов, в звании фельдфебеля, вместе со 2-ю гренадерскою ротою, под командой капитана Тимофеева, поручика Самбурского и подпоручика Неелова, переведен был в гвардию. По производстве в 1812 году в подпоручики он назначен был в полк графа Аракчеева, где и продолжал свою службу с разными превратностями до 1827 года.

Когда в 1817 году 2-й баталион Аракчеевского полка был отделен от полка и под командою майора фон Фрикена ушел из С.-Петербурга для основания военного поселения, то и капитан Евфимоз, командовавший тогда 2-ю гренадерскою ротою, назначен был в число деятелей этого пошло великого дела. Тут-то Федор Евфимович попал, что называется, в свою колею и заметно выдвинулся из среды рьяных исполнителей аракчеевского замысла. Он первый наложил свою мощную руку на священную бороду мирного селянина, и не воображавшего до того, что его бобровая бородушка исчезнет под косою железного времени и рукою Федора Евфимовича, который во всю свою ямскую мощь старался исказить русского крестьянина и сделать из него солдата-пахаря…

Совершенно безграмотный, с большим трудом, и то только при помощи своего фельдфебеля Лаптева, подписывавший какими-то невозможными каракулями свою фамилию деспот, с железною волею, грубый и неотесанный, Евфимов тяжелым гнетом давил все ему подначальное. Но, несмотря на всю грубость и дубоватость своей натуры, он был, однако ж, далеко не глуп и ловко умел подлаживаться и под обстоятельства, и под характер людей, власть имеющих. В особенности достойно удивления было в нем одно качество — это какое-то чувство обоняния или предугадывания — нечто высшее инстинкта животных: он, например, всегда, и почти безошибочно, заранее знал, когда Аракчеев приедет в полк. Евфимов брал тогда несколько человек из поселян-хозяев и, выйдя с ними в поле, прилегающее к той дороге, по которой обыкновенно ездил Аракчеев, начинал преподавать им практический урок землепашества.

Современному читателю довольно трудно, я думаю, представить себе эту картину: штаб-офицер в эполетах идет по полю за сохою, а за ним плетется целое капральство солдат-поселян!..

Едет граф, видит эту интересную картину, умиляется и, остановившись, спрашивает:

— Что это ты, Федор Евфимович, сам беспокоишься? мог бы, кажется, заставить и помощника своего заняться этим делом.

Евфимов вместо ответа приветствует графа по-солдатски

— Здравия желаем вашему сиятельству и поздравляем с приездом, которого совершенно не ожидали!

Затем уже Евфимов объясняет, что личное его участие в землепашестве вызывается тем, что многих хозяев надо еще учить, как ходить за сохою.

Аракчеев благодарит его за усердие поцелуем и приглашает к себе в коляску, объявляя, что едет к нему пить чай.

Но Федор Евфимович недолго, однако же, красовался на своем пьедестале. По неразвитости ли, по свойственным ли вообще натуре русского человека нравственной распущенности, самонадеянности и т.п. отечественным добродетелям, но он не мог удержаться на высоте того положения, на которое его подняли фавор и каприз всесильного временщика.

В 1823 году полковой командир делал инспекторский смотр поселенному батальону (то есть 2-му) поротно, начав таковой со 2-й гренадерской роты.

На опросе нижние чины этой роты заявили претензию на своего ротного командира, майора Евфимова, жалуясь, между прочим, на то, что он как их самих, так и жен их жестоко наказывает за малейшую неисправность; что деньги, отпускаемые на продовольствие кантонистов, Евфимов удерживает у себя; что из следующего ежегодно в раздачу поселянам, по случаю падежей рогатого скота*, лучшие особи отбираются ротным командиром и отправляются к нему в усадьбу близ города Валдая; то же самое делается и с овцами; по отчетам же присвоенные себе Евфимовым быки и коровы показываются павшими, а овцы — съеденными волками.
______________________

* Скот этот покупался в Архангельской губернии преимущественно известной холмогорской породы и обходился казне довольно дорого.
______________________

Полковой командир, при всем своем расположении к Евфимову и при всем желании не выносить сора из избы, не мог, однако ж, замять это дело, так как заявленная 2-ю гренадерскою ротою претензия сделалась известною по всему поселению; Аракчеев же хотя и знал, конечно, о воровстве разного начальства и смотрел вообще на это сквозь пальцы, очень хорошо сознавая всю неизлечимость векового зла, но не любил, чтобы об этом говорили, и в подобных случаях не шутил*. Поэтому делать было нечего, пришлось нарядить следственную комиссию, которая кроме подтверждения заявленных ротою претензий открыла и еще кое-какие злоупотребления со стороны ротного командира.
______________________

* Честность и бескорыстие самого Аракчеева не подлежат никакому сомнению: он берег казенную копейку, был очень скуп на нее и строго разграничивал свои собственные средства от казенных. Если он был богат, то этим богатством обязан исключительно щедротам своего царственного друга и той простоте и строгой бережливости, которые он ввел в свои образ жизни и домашнее хозяйство. Всякое плутовство и мошенничество, как только он узнавал о них, строго им преследовались; если же он относился довольно равнодушно к некоторым явлениям полковой экономии, то, кажется, единственно вследствие сознания, что при всем своем могуществе он бессилен искоренить это зло, вошедшее, по-видимому, в плоть и кровь служившего тогда люда.
______________________

По окончании следствия дело было представлено на рассмотрение графа Аракчеева, который, недолго думая, конфирмовал так: «По Высочайшему повелению имени моего полка майор Евфимов лишается чинов и орденов и записывается в рядовые в тот же полк графа Аракчеева».

Когда дежурный по полку, капитан Дядин, прочел Евфимову конфирмацию и приказал ему надеть солдатскую шинель, тот совершенно спокойно, с полнейшим самообладанием, снял с себя свой сюртук с эполетами и, принимая поданную ему серую шинель, сказал:

Здравствуй, моя старая знакомая! Опять нам пришлось свидеться с тобой!

Надев шинель, Евфимов громко провозгласил:

— Здравия желаю, ваше благородие! В какую роту прикажете явиться?

Будучи зачислен в 1-ю фузелерную роту, которая занимала в тот день караул при полковом штабе, он отправился в кордегардию, отрекомендовался караулу и просил гренадер любить его и жаловать; по выходе с гауптвахты он снял шапку перед первым попавшимся ему унтер-офицером, а при встрече с одним из юнейших прапорщиков вытянулся во фронт. Затем явился к фельдфебелю роты и капральному унтер-офицеру и был помещен в числе непоселенных нижних чинов (то есть унтер-офицеров и ефрейторов), получил всю боевую сбрую, которую и привел собственноручно в полный порядок. На четвертый день по снятии густых эполетов Евфимов шил уже башмаки, отправляя их в свою валдайскую усадьбу для дворни, в этой же усадьбе жила и жена его, заправляя хозяйством.

Ни от каких служебных обязанностей Евфимов никогда не уклонялся и везде был первым. Во фронте он ни за что не хотел встать в заднюю шеренгу, говоря, что «с козел ямской телеги поступил прямо в первую»; когда же он бывал в карауле, то всегда просил не назначать его на часы в какое-нибудь теплое захолустье, а непременно у фронта на платформе гауптвахты. Зато, когда он стоял на часах, караульный офицер мог быть спокоен, будучи уверен, что караул вовремя будет вызван для отдачи чести начальству, — а тогда караул выходил в ружье при проезде и проходе всякого начальства! Одним словом, Евфимов был до мозга костей лихим русским солдатом старого времени. Никто никогда не слыхал от него ни одной жалобы на судьбу, хотя ему и было на что жаловаться, о чем пожалеть: он все переносил без ропота, усердно молясь Богу…

Беспощадно суровый прежде к своим подчиненным, не знавший, кажется, жалости при наказании провинившихся подначальных ему людей, Федор Евфимович теперь словно переродился, точно постигшее его несчастие принесло для него какое-то откровение свыше о необходимости братской любви между людьми и милосердия к ним… Каждый из его новых сотоварищей-солдат в случае какой-либо невзгоды или затруднения обращался к нему, и он действительно помогал чем мог — делом, словом, советом, участием… Глядя на этого человека, одиннадцать лет носившего эполеты, пользовавшегося особенною любовью Аракчеева, не слышавшего в нем, что называется, души; лично известного Государю, который всегда благосклонно и приветливо относился к этому фавориту своего друга, видя, с какою душевною твердостию и силою воли он нес выпавший на его долю тяжелый крест, невольно удивлялся и жалел, что такая замечательная душа была зашита в такую грубую оболочку..,

В следующем, 1824 году Государь смотрел наш полк и при проезде мимо 2-го взвода 1-го баталиона Аракчеев остановил Государя и, указывая рукой на Евфимова, спросил:

— Узнаешь ли, Государь, этого гренадера?

— Нет! — отвечал государь.

— Это твой бывший любимец — Евфимов, — сказал Аракчеев.

Государь заметил, что граф поступил с ним слишком жестоко, но Аракчеев, возвыся свой гнусливый голос, громко проговорил:

— Кто не умел дорожить Высочайшим вниманием и милостью царя, тот не заслуживает никакой жалости!

Терновому поприщу Федора Евфимовича не суждено было, однако ж, кончиться обыкновенным образом.

Он продолжал свою службу по-прежнему ретиво и беспорочно, но в 1825 году на него нашла новая туча.

2-я гренадерская рота, которою командовал когда-то Евфимов, при инспекторском опросе полковым командиром фон Фрикеном заявила какую-то претензию и на самого полкового командира, причем в смелых выражениях настойчиво и решительно требовала для себя каких-то уступок и льгот. Будучи заведены при опросе направо и налево, в кружок, люди сплотились очень тесно и слишком близко подвинулись к фон Фри-кену, который, опасаясь какого-либо насилия, бросился в толпу, пробился из круга, сел на дрожки и уехал, Вслед ему раздалось несколько голосов, по всей вероятности, повторявших заявленные уже просьбы, но что, конечно, было противно установившемуся порядку службы и правилам строгой воинской дисциплины.

О происшествии этом было тотчас же, разумеется, доведено до сведения Аракчеева, но так как это случилось за два дня до праздника Пасхи, то граф приехал в полк только на третий день Святой недели.

Поселенный батальон был собран, и началась расправа, о подробностях которой лучше умолчу: это был поистине Шемякин суд — били и виноватых и правых, и последним, как это подчас водится и доныне, досталось, пожалуй, еще больше, чем первым.

В этот день я был в карауле при полковом штабе и принимал под арест несколько десятков поселян-хозяев, в том числе и фельдфебеля 2-й гренадерской роты. После всех, за усиленным конвоем, при офицере, привели Федора Евфимова и унтер-офицера Алфимова, с приказанием посадить их в темный каземат под замок, что, конечно, и было тотчас исполнено мною. Спустя час по приводе этих двух арестантов явился и сам Аракчеев, ведя на казнь главных зачинщиков «возмущения». Караул вышел в ружье и отдал честь с пробитием похода. Аракчеев подошел ко мне и спросил:

— Где Евфимов?

— По приказанию вашего сиятельства посажен в темный каземат.

— Показать мне его! — повелительно крикнул граф.

Я распустил караул и повел Аракчеева наверх, во второй этаж, где был заключен несчастный страдалец.

Евфимова вывели… Аракчеев злобно посмотрел на него и скорее проскрипел, чем проговорил:

— Неблагодарный негодяй!.. Железа! — неистово закричал он вслед затем…

Чего другого, а этого добра, так же как папок и розог, на нашей гауптвахте всегда было в изобилии: поэтому кандалы сейчас же были принесены.

— Заковать наглухо! — крикнул граф.

Кузнец был под рукой. Сняли с несчастного Евфимова краги, которые тогда еще носили, и надели на него «арестантские шпоры». Аракчеев оставался до самого конца этой операции, точно наслаждаясь унижением своего бывшего любимца, которого он теперь ненавидел Когда прозвучал последний удар кузнечного молота и все было кончено, Аракчеев толкнул Евфимова в шею. Тот с непривычки к оковам едва было не упал от этого подзатыльника и, обернувшись к графу, громко проговорил:

— Ваше сиятельство, видит Бог, невинно страдаю!

— Поставить им ушат! дверь на замок, и чтобы всегда была запечатана! По два фунта хлеба и ведро воды! — грозно крикнул Аракчеев, обратившись ко мне.

Нечего и говорить, что приказание это свято исполнялось и переходило в сдачу при смене караула.

Командира 2-й гренадерской роты, капитана Мильковского, перевели за эту историю в сибирские гарнизоны; фельдфебель той же роты разжалован был в рядовые, а через месяц последовал приказ и о том, что «рядовой, из дворян, Федор Евфимов переводится в армейский полк», куда, по снятии с него оков, он и был отправлен по этапу.

За что пострадал несчастный Федор Евфимович, совершенно непричастный ко всему этому делу, один Бог знает! Вероятно, личность этого служаки, умного, сметливого и притом коротко знакомого со всеми тонкостями ротного и полкового хозяйства былого времени, мозолила глаза начальству, которое видело в нем лишнего и не совсем безопасного свидетеля своих проделок по экономической части… Придраться к Евфимову из-за каких-либо упущений по службе не могли: он был всегда исправен и вел себя безукоризненно; оставалось одно — припутать его как-нибудь к скандальной истории и таким образом избавиться от него. Сочинили какие-то подстрекательства и вредное влияние, оказываемое Евфимовым на солдат той роты, которой он командовал прежде, но, кажется, и не подумали о том, что вследствие жалобы именно этих-то людей Евфимов и попал из майоров в рядовые. Впрочем, несмотря на всю пристрастность произведенного над Евфимовым следствия, виновность его в деле «возмущения» 2-й гренадерской роты не была доказана, и он был удален из полка так называемым административным распоряжением. Ни правильного следствия, ни праведного гласного суда в то время еще не было, и старая пословица: «У сильного всегда бессильный виноват» — ежедневно оправдывалась наделе. <…>


Впервые опубликовано: Русское Слово. 1875. № 1. С. 84 — 111.

Гриббе Александр Карлович (1806 — 1876) в 1822 г. вступил подпрапорщиком в гренадерский графа А. полк, где и служил до 1836 г., когда перешел в 1-й округ пахотных солдат; впоследствии полковник, очеркист военный писатель, сотрудник «Русской старины» .


 

 

Илья Хохлов, научный сотрудник Новгородского музея-заповедника

Оригинал статьи — ТУТ


ИСТОРИЯ СЕЛИЩЕНСКИХ КАЗАРМ

а2

http://www.photosight.ru/photos/1632347/

Селищенские казармы, пожалуй, чаще других подобных комплексов привлекают к себе внимание людей, интересующихся историей военных поселений или просто проезжающих мимо. Комплекс этот давно уже не используется по своему назначению, и его «живописные» руины может посетить каждый желающий. К тому же, с казармами связаны имена таких знаменитостей, как, например, М.Ю. Лермонтов и С.П. Дягилев. Вероятно, всё это и обуславливает большую популярность Селищенских казарм по сравнению с другими подобными городками.

а3

http://img-fotki.yandex.ru/get/16167/130232652.8a/0_11628d_1e5c11f1_XL.jpg

К тому же, комплекс в Селищах был первым во всех отношениях, ведь предназначался он для полка, подшефного самому графу А.А. Аракчееву и носившего его имя – Гренадерского графа Аракчеева. Именно этот полк был первым 5 августа 1816 г. назначен в состав Новгородских военных поселений, и уже 29 августа в Высоцкую волость отправился его 2-й батальон. 13 ноября 1817 г. были определены селения, составившие округ полка, и к осени 1820 г. в волость прибыли и два действующих батальона.

а4

Cтроительство штабного комплекса началось в 1818 г., когда были произведены планировочные и подготовительные работы. «Производителем работ» в Селищах был назначен инженер-поручик (позднее капитан и майор) Карл Фёдорович Детлов.

О том, насколько шатким было положение подчинённых А.А. Аракчеева, свидетельствует и судьба этого строителя Селищенских казарм. Впав по какой-то причине в немилость к графу, К.Ф. Детлов едва не был разжалован в солдаты. Поводом послужил случившийся 17 июля 1824 г. во флигеле учебного батальона незначительный пожар – труба камина, устроенного в столярной мастерской для варки клея, проходила слишком близко от деревянной балки. Виновным признали инженера, но наказание в итоге оказалось менее суровым – он был арестован и содержался неделю на построенной под его же руководством гауптвахте, а также заплатил штраф в 50 рублей.

а5К строительству Селищенских казарм приложил руку и только что выпущенный из Института путей сообщения инженер-поручик Алексей Фёдорович Львов. Он был «употреблён для приготовительных работ по построению» полкового штаба в Селищах. На плечи молодого и ещё неопытного инженера ложился тяжёлый труд – по его воспоминаниям, на работах приходилось находиться почти круглосуточно, с трёх утра до полудня и с часа дня до девяти вечера.

С возложенной на него задачей А.Ф. Львов успешно справился, и позднее участвовал в строительстве мостов, манежей и других сооружений. В военных поселениях он прослужил до 1826 г., выйдя ненадолго в отставку. Но главным творением его жизни оказался не мост или манеж, а русский народный гимн «Боже, царя храни!», музыку к которому Алексей Фёдорович написал в 1833 г. Музыкой А.Ф. Львов занимался с детства, и впоследствии стал известен как скрипач и композитор.

Строительство фундамента и стен манежа началось в июне 1819 г. Перекрытия для него выполнялись под руководством генерал-майора Л.Л. Карбоньера, который принимал участие в проектировании и строительстве манежа в Москве. В разработке проектов зданий штабного комплекса принимал участие архитектор В.П. Стасов. Он, в частности, разработал проект Свято-Духовской церкви. В течение одного-двух лет архитектор уточнял композицию храма, добиваясь наибольшей его компактности и упрощая конструктивное решение. Церковь в Селищах была первой по времени сооружения и имела отличия от других, возведённых позднее в других штабах церквей. Она была больше, имела трёхпролётный базиликальный план с шестью колоннами и антами.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

К 1822 г. было завершено строительство манежа с церковью и двухэтажного дома для полкового командира, в 1823 г. – гауптвахты, в 1824-1826 гг. – четырёх двухэтажных домов со службами. На этом строительные работы в Селищах в целом были завершены, и в казармах разместился штаб Гренадерского графа Аракчеева полка.
О тяжёлой жизни рядовых поселян написано немало, а вот про быт офицеров поселённых полков известно намного меньше. Между тем, он достаточно подробно описан в воспоминаниях служивших здесь офицеров. Одними из наиболее интересных в этом отношении можно считать воспоминания А.К. Гриббе. По его словам, первое время после перевода в округ офицерам полка пришлось жить в крестьянских избах или домах-связях – типовых постройках, спроектированных специально для военных поселян. Лишь в 1824 г., когда в Селищах был почти достроен штабной городок, офицеры получили казённые квартиры.

Квартира женатого штаб-офицера состояла из пяти-шести комнат и двух комнат на антресолях. Семейные обер-офицеры получили трёх-четырёх комнатные квартиры с прихожей и комнатой для прислуги. Молодые офицеры были поселены в общем флигеле, каждый из них получил по отдельному «нумеру». Все квартиры были меблированы за казённый счёт. Мебель была сделана из ясеня или берёзы, покрыта жёлтым лаком. Для её изготовления в полку была особая мебельная команда из 40 человек. Правда, чрезмерная рачительность хозяина военных поселений – графа А.А. Аракчеева – приводила к тому, что сохранность обстановки офицерских квартир ставилась выше комфорта их обитателей: «Мебель хранилась, как драгоценность, на ней никто не смел сидеть. То же самое было и с офицерами: они не смели ни ходить, ни сидеть, дабы не обтереть и не замарать того, что дано для их употребления. Комнаты до половины не вмещали их вещей, и чердаки по большей части были их комнатами».
День офицера начинался в шесть (зимой в семь) часов утра. Начиналась тяжёлая, изнуряющая, до мелочей регламентированная служба. Дежурства, наряды, караулы шли своим чередом, а осмотры изб, хлевов, одежды, поверка домашнего инвентаря, надзор и распределение работ, всецело возложенные на офицеров, отнимали почти всё остальное время. 

Одним из своеобразных нарядов для офицеров был наряд «для отогнания волков». Эти хищники нападали на хозяйства поселян даже днём и наносили им серьёзный ущерб. Для борьбы с ними в сентябре и октябре в полку формировалась команда из 50 человек с ружьями, по 10 холостых и одному боевому патрону на человека, под командой офицера. В семь часов вечера команда выходила в поле, и, рассыпавшись попарно почти на версту, прочёсывала окрестности, изредка постреливая. Вот как вспоминал о таких нарядах один из офицеров: «Бывало дождь проливной, топь невылазная, ни спереди, ни сзади ни зги не видать, всюду непроглядная тьма, а волчья команда ходи и пугай невидимых волков, тут же где-нибудь под кустом приютившихся и спокойно выжидавших конца грозной экспедиции». Пройдя вёрст 8-10, команда возвращалась назад. Офицеры называли это мероприятие «ловлей ветра в поле».

Столовались офицеры в полковой «ресторации». В определённые для обеда и ужина часы офицеры обязаны были являться туда по сигналу дежурного горниста, который для подачи этого сигнала забирался на каланчу. Готовить дома было строго запрещено, и не пришедший в «ресторацию» офицер лишался обеда или ужина. От общей трапезы освобождались лишь офицеры, находившиеся в карауле и на дежурствах (им еду приносили денщики), семейные офицеры, командиры поселённых рот и доктора, жившие своим хозяйством. Командиры полка и батальонов в любом случае обязаны были обедать и ужинать в «ресторации».  Обед состоял обычно из трёх блюд в будние дни и четырёх по воскресеньям и в праздничные дни. Ужинали двумя блюдами. На кухне работали солдаты-повара из бывших крепостных крестьян, прошедшие зачастую в своё время обучение в лучших французских ресторанах Петербурга (до перевода в Новгородскую губернию полк квартировал в столице), так что на качество блюд офицеры не жаловались.

После обеда офицеры отправлялись в библиотеку, где могли почитать «Ведомости» или обменять книги, после чего расходились по своим квартирам до сигнала к ужину. Библиотека состояла из книг духовного содержания, различных учебников, военно-исторических сочинений и «избранных» романов, в основном переводных. Правда, выбор книг был не очень велик, к тому же из-за многочисленных служебных обязанностей большинство офицеров почти не имело времени для чтения. Желающие могли в свободное время заниматься верховой ездой (специально для этого полк содержал до 50 верховых лошадей и несколько берейторов), а также фехтованием.

Взаимоотношения между старшими и младшими офицерами были чисто служебными и даже натянутыми. Отношений частных не существовало. Танцевальных вечеров, домашних спектаклей и других подобных развлечений офицеры полка в то время не знали. Женское общество также офицерам было недоступно – немногочисленные женатые офицеры жили замкнуто. Вся «общественная» жизнь ограничивалась плацем, манежем и «ресторацией», в которой также царила натянутая атмосфера благодаря постоянному присутствию старших офицеров. Даже попытка устроить любительский спектакль окончилась для авторов этой идеи плачевно: командир полка, узнав об этом, организаторов действа посадил под арест, офицерам-зрителям сделал строгий выговор, а «артистов» из нижних чинов приказал выпороть.

Характеризуя жизнь офицеров поселённых полков, служивший там М.А. Крымов писал: «В жизни поселённого офицера (как и солдата) не было тёмных или светлых сторон: была одна, если можно так выразиться, сторона бесцветная, гнетущий, тяжкий рутинизм, заедавший всякую человеческую способность, решительное отсутствие всякой разумной мысли и слова. В быту наших офицеров умственной жизни, высших потребностей и тому подобного существовать почти не могло. В разговорах предметом, «вызывающим на размышление», говоря словами Гоголя, был исключительно фронт. О современных книгах и журналах у нас имели весьма темное понятие. Книги считались роскошью почти непозволительною. Был, говорю, фронт, а затем несколько часов отдыха, то есть ночь, которая большею частию офицеров проводилась в развлечениях известного рода: картах, вине и т.п. По праздникам кулачные бои на реке Волхове, и затем опять фронт и какая-то жажда соперничества по этой части».

Тяготы службы и чересчур строгая дисциплина приводили к тому, что офицеры всякими правдами и неправдами старались уйти из полка. Однако сделать это было очень непросто. Лишь немногие добились отставки, да и то с условием, что больше никуда на службу приняты не будут. Других за те или иные проступки, подчас мелкие, переводили в менее престижные части, но и этому они были рады. В итоге к 1825 г. офицерский состав полка почти полностью обновился. Взамен ушедших в полк переводились в основном офицеры из армейских полков, отличившихся особенным усердием в строевой подготовке.

В 1821 г. в Селищи был переведён из Петербурга Военно-учительский институт. Это заведение было учреждено в 1818 г. для подготовки учителей в ротные школы поселённых войск. Обучались в нём кантонисты – солдатские дети. Помимо сообщения необходимых знаний, институт был призван выполнять функцию воспитания молодого поколения военных поселян, развития в них «того направления и духа относительно образования умственного и нравственного, которые предполагалось развить в военных поселениях». Система подготовки была обусловлена спецификой самих военных поселений: «В округе графа Аракчеева полка институт постепенно принимал вид самостоятельного учебного заведения, с развитием в нём начал учебно-рабочего характера – начал, общих всем военным поселениям».

В 1831 г. в округе Гренадерского графа Аракчеева полка, так же, как и почти во всех остальных, начался бунт поселян. Действующие батальоны полка в это время воевали с восставшими поляками. Резервный батальон находился в лагере под Княжим Двором и участвовал в походе отряда генерала Томашевского под Старую Руссу. Из остававшихся в округе офицеров семеро были убиты поселянами (подполковник А.А. Писарев, майоры К.И. Толпыга и И.Г. Покровский, капитан И.Т. Туткевич, штабс-капитан Д.Н. Трохнев, поручик И.П. Венедиктов и инженер-капитан П.В. Семков). Их тела были захоронены неподалёку от казарм, в двух ямах, подготовленных заранее для погребения тел умерших от холеры. Вместе с ними были похоронены два врача (штаб-лекарь И.П. Лебедев и ветеринарный врач П.А. Рогов) и два оставшихся верными присяге унтер-офицера (фельдфебель Я.Г. Богданов и унтер-офицер В. Иванов). Впоследствии за могилами присматривали части, размещавшиеся в Селищах. Они были обсажены деревьями, два могильных холма были объединены в один. В конце XIX в. на могиле стоял деревянный крест с металлической табличкой, на которой были перечислены имена покоящихся там жертв жестокой расправы.

Вернувшийся из похода Гренадерский графа Аракчеева полк разместился постоем в своём бывшем округе, ставшем теперь округом пахотных солдат № 1. Вскоре, в 1834 г., он лишился своего шефа, и ему ненадолго было возвращено прежнее название – Ростовского гренадерского полка, а в следующем году он стал Гренадерским принца Фридриха Нидерландского полком.

Казарменный комплекс обрёл нового хозяина: в начале 1832 г. туда прибыл для постоянного квартирования л.-гв. Гродненский гусарский полк, до этого стоявший в Варшаве и также сражавшийся с восставшими поляками.

Унтер-офицер л.-гв. Гродненского полка

Новые казармы произвели на гусар хорошее впечатление: «Красивые каменные здания, назначенные для казарменных помещений, расположены были громадным квадратом, заключавшем в себе полковой плац, окружённый широким бульваром с большими тенистыми деревьями. В одном конце плаца находился полковой манеж – замечательное здание по своей величине и лёгкой архитектуре, дальше высилась изящная каланча, а кругом были разбросаны красивые офицерские дома, окружённые садиками. Общий вид пополнялся домом полкового командира, большим двухэтажным зданием, и дворцом, на случай приезда высочайших особ и начальства».

Со временем городок обрастал новыми постройками. Вот каким его увидел 17 августа 1837 г. только что прибывший в полк А.И. Арнольди: «…На полувёрстном квадратном пространстве полк имел всё необходимое и даже роскошное для своего существования. Огромный манеж (в длину устанавливалось три эскадрона в развёрнутом фронте) занимал одну сторону плаца и был расположен своим длинным фасом к р. Волхову на полугоре, на которой к реке были полковые огороды. На противоположном фасе квадратного плаца тянулись 5 офицерских флигелей, разделённых между собою садиками за чугунными решётками и двумя отдельными домами по бокам, в которых помещались: в одном – нестроевая рота, а в другом – наш полковой «Елисеев» — маркитант Ковровцев. На правом фасе, подъезжая от Волхова, были два дома для женатых офицеров или штаб-офицеров, гауптвахта с каланчою, о которой я упомянул выше, а на внутреннем дворе помещалась трубаческая команда; на левом фасе был дом полкового командира, такие же два дома с квартирами для женатых, временный деревянный дворец и дом для приезда начальствующих лиц; за ними влево, треугольником, построены были прекрасные деревянные конюшни на три дивизиона, или 6 эскадронов. За гауптвахтой были полковые мастерские, кухня, конный лазарет и малый манеж с конюшнею верховых лошадей полкового командира. На концах полкового манежа были флигеля, причём в правом – цейхгаузы, швальни, шорная, лазарет, ванны и квартиры докторов, а в левом – казармы всех 6 эскадронов и дежурная комната».

аС «гродненским» периодом истории Селищенских казарм связано пребывание там двух знаменитостей. В 1843 г. в л.-гв. Гродненский гусарский полк из школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров был выпущен Михаил Тариелович Лорис-Меликов – представитель старинного армянского рода, знаменитый впоследствии военный и государственный деятель России. После прибытия в полк корнет Лорис-Меликов был зачислен в 3-й эскадрон «и быстро завоевал себе все симпатии и любовь товарищей своим рыцарски благородным, весёлым, сообщительным характером. Необыкновенная память и прирождённые способности сделали графа душой тесного селищенского кружка, где он по целым вечерам цитировал отрывки из наших первоклассных поэтов, зная нередко наизусть целые произведения».

Своим характером М.Т. Лорис-Меликов снискал себе дружбу не только среди гродненских гусар, но и уважение офицеров других частей. В Новгороде, «в кондитерской Мишель», Михаил Тариелович познакомился с офицером гвардейской конной артиллерии из Кречевиц Г.Д. Щербачевым. Вот как последний характеризует своего нового знакомого: «Он был скромный молодой человек, весьма любимый товарищами; в гусарских кутежах он не участвовал и весьма редко приезжал в Новгород. С некоторыми артиллерийскими офицерами он был в наилучших отношениях… Умением себя держать он приобрёл общие симпатии не только среди своих однополчан, но и среди офицеров других полков. Я его мало знал, но очень хорошо помню, что, несмотря на его скромность, во всех его словах и действиях просвечивал недюжинный ум и самостоятельный образ мыслей».

В полку М.Т. Лорис-Меликов прослужил 4 года. В 1847 г. он был переведён на Кавказ, с которым была связана почти вся его последующая карьера. Во время Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. он командовал Отдельным Кавказским корпусом и руководил боевыми действиями на Кавказе. После окончания войны М.Т. Лорис-Меликов проявил себя как выдающийся администратор – он успешно боролся с эпидемией чумы в Астраханской губернии, на должности харьковского генерал-губернатора боролся с революционерами (при этом снискал себе уважение тактом, с которым пользовался своей огромной властью). Высокие результаты его деятельности побудили императора назначить Михаила Тариеловича министром внутренних дел. В январе 1881 г. им был разработан проект созыва «Земской думы» (который предполагал привлечение выборных членов в Государственный совет), получивший название «Лорис-меликовской конституции». Однако смерть Александра II помешала реализации этого проекта. При новом императоре, Александре III он был уволен с занимаемых должностей, и через несколько лет скончался.

аЕщё одной яркой личностью, по образному выражению полкового историка «светлым метеором промелькнувшей» в полковой жизни был М.Ю. Лермонтов. Отправленный за дуэль с сыном французского посланника в Петербурге Э. де Барантом на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк, он вскоре, 11 октября 1837 г. был переведён в л.-гв. Гродненский гусарский полк. Из-за обособленной стоянки и удалённости от столицы полк был своего рода местом ссылки для гвардейских офицеров.

М.Ю. Лермонтов прибыл в полк 26 февраля 1838 г., и был зачислен в 4-й эскадрон. В первый же день своего пребывания в полку он затеял карточную игру с офицерами, проиграв значительную сумму, а уже на следующий день он дежурил по полку. Поселился М.Ю. Лермонтов на одной квартире с корнетом Н.А. Краснокутским. В этой квартире поэт исписал все стены стихами, которые ещё долго бережно сохранялись, пока какой-то инженер, проводивший ремонт в отсутствие полка, не закрасил их. Осталась только вырезанная перочинным ножом на одном из подоконников фамилия поэта.

В полку М.Ю. Лермонтов продолжил творческую деятельность – здесь он по подстрочному переводу Н.А. Краснокутского перевёл один из «Крымских сонетов» Мицкевича и сочинил экспромт «Русский немец белокурый» по случаю проводов сослуживца М.И. Цейдлера на Кавказ. Кроме того, он написал две картины из кавказской жизни: «Черкес» и «Воспоминание о Кавказе». Их и черкесский пояс с набором из чернёного серебра он подарил другому однополчанину – М.И. Арнольди.

За полтора месяца своего пребывания в полку М.Ю. Лермонтов шесть раз дежурил по полку, два раза был в церковном параде, причём командовал взводом, был в отпуске в Петербурге на 8 дней. Отзывы сослуживцев (А.И. Арнольди, М.И. Цейдлера, Х.Ф. Герлаха) отмечают его язвительный характер, что, однако, «не мешало ему быть коноводом всех гусарских затей и пирушек и оправдывалось товарищами как одно из проявлений его исключительной натуры». В обществе полковых дам он был скучен и угрюм, чаще других посещал баронессу С.Н. Сталь-фон-Гольштейн, при этом обыкновенно садился в угол и молча прислушивался к пению и шуткам общества. В служебном отношении он был всегда исправен.

9 апреля 1838 г. благодаря усилиям своей бабушки Е.А. Арсеньевой М.Ю. Лермонтов был переведён в л.-гв. Гусарский полк, однако из Селищ он уехал не сразу – 18 апреля подал рапорт о болезни и ещё некоторое время находился при полку.

Середина XIX столетия ознаменовалась для гродненских гусар участием в двух бескровных походах: 19 мая 1849 г. полк отправился к западным границам России для возможного участия в подавлении Венгерского восстания. Дойдя до г. Слонима и простояв там больше месяца, полк повернул обратно и вернулся домой 2 сентября. 7 марта 1854 г. действующие эскадроны полка отправились в Финляндию, где охраняли побережье во время Крымской войны. Зиму 1854-1855 г. гродненцы провели в столице и вернулись в Селищи только 19 октября 1855 г.

Жизнь гусар в Селищах была совсем не той, что они вели в Варшаве. По выражению полкового историка это был «гусарский монастырь». Стоянка здесь не имела ничего общего ни с Петербургом, ни со стоянками армейских кавалерийских полков
Когда полк вступил в казармы сразу после восстания военных поселян в 1831 г., во многих офицерских квартирах находились ещё следы крови на полу и стенах, а в экзерциргаузе лежали целые горы обломков шпицрутенов, свидетельствовавших о мерах наказаний. Сами гусарские офицеры находились в бедственном положении, так как всё их имущество было разграблено в Варшаве во время другого восстания – Польского.

В Селищенских казармах квартиры офицеров делились на семейные и холостые. Первые размещались в трёх отдельных зданиях, вторые – в большом двухэтажном доме, «вскоре после прибытия полка получившем, благодаря исключительным свойствам своих жильцов, название «сумасшедшего».

Жившие тут поручики и корнеты выбирали из своей среды «старосту» — представителя перед штаб-офицерами и полковым командиром и вообще хозяина всего дома и его своеобразных жильцов. «Староста» по утрам обыкновенно выслушивал доклады обо всех происшествиях и новостях в полку и потом, навещая квартиры, делился новостями с товарищами. Вспоминая об этом времени, А.И. Арнольди писал: «Легко себе представить, что творилось в 20-ти квартирах 20-ти юношей, недавно вырвавшихся на свободу и черпающих разнообразные утехи жизни человеческой полными пригоршнями. <…> Были комнаты, где простая закуска не снималась со стола и ломберные столы не закрывались. В одних помещениях беспрестанно раздавались звуки или гитары, или фортепиано, или слышались целые хоры офицерских голосов, в других гремели пистолетные выстрелы упражняющихся в этом искусстве, вой и писк дрессируемых собак, которые у нас в полку никогда не переводились, так как было много хороших охотников. <…> Лихие тройки с колоколами и бубенчиками постоянно откладывались и закладывались у нас во дворе, и он постоянно имел вид почтового двора».

Квартиры холостых офицеров обычно состояли из одной средней комнаты, разделённой перегородкой на переднюю и помещение для двух денщиков, а из передней налево и направо вели двери в комнаты двух других постояльцев. Все квартиры были меблированы казённой прочной дубовой мебелью: в каждой были выкрашенные в зелёный цвет деревянные диван, стол, два стула, а также кровать с сенником, подушка, образа в углу.

После службы все офицеры собирались к завтраку или раннему обеду по артелям (три, четыре, иногда пять офицеров в каждой). Каждая артель имела своего повара и обедала на квартире у своего хозяина. После завтрака офицеры опять отправлялись на службу, а затем обедали. Вечером офицеры собирались или у кого-либо из товарищей, или у полковых дам, или целой компанией отправлялись на станцию Спасская Полисть смотреть проезжающих из Петербурга.

Из помещиков неподалёку от расположения полка жило большое семейство Тырковых (глава семьи был управляющим Грузино). Шесть молодых девушек из этой семьи «составляли предмет внимания и даже поклонения» гусар. Скрашивали досуг гусарских офицеров и полковые дамы. Жена полкового командира генерала А.А. Эссена, бывшая фрейлина императрицы Александры Фёдоровны любила различные увеселения. За всё время пребывания этого семейства в полку «пикники сменяли карусели, эти последние балы и домашние спектакли, так что наши гусары не скучали». Число полковых дам за всё время пребывания в Селищах не превышало 16, и «пребывание их в казармах имело и воспитательное значение, так как поддерживало светскость среди молодёжи». При этом офицеры могли выбрать себе общество по душе, переходя из самой аристократической гостиной жены полкового командира в скромную квартиру эскадронного командира, «где царствовала вполне старинная патриархальность и где за чайным столиком нередко полдюжины маленьких детей его, с салфетками на шеях, зачастую надоедали нам донельзя тем, что чадолюбивая мать их, разливая чай, одному из мальчишек утрёт нос, другому накрошит хлеба в молоко и нередко забывала своего юного гостя, но зато старик эскадронный командир сам лично набьёт вам трубочку и подаст вам огонька».

Развлекались офицеры охотой с ружьями, гончими и борзыми. Устраивались облавы на медведей, так что квартиры многих офицеров были украшены шкурами, рогами и т. п. трофеями. Была построена псарня, охотники и собаки были выписаны из Курляндии. Офицеры полка охотились чаще всего в своей компании, изредка – вместе с уланами из Муравьёв. В январе 1852 г. в облаве на медведя, устроенной гродненцами недалеко от станции Спасская Полисть, участвовал наследник цесаревич Александр Николаевич. В облаве, помимо свиты, принимали участие до 10 офицеров полка.

Летом своеобразным развлечением офицеров была встреча пароходов на пристани, расположенной в полуверсте от казарм, в ожидании какого-либо развлечения. Зимой удобным местом для прогулок были бульвары вокруг плаца, но там было запрещено курить сигары. Отпуска в Петербург и Новгород разрешались не более чем на 8 дней. Получение такого отпуска было сопряжено с многими трудностями: нужно было проситься в отпуск у офицеров эскадрона, которые делали представление командиру полка, упоминая при этом, что на отпуск не имеется препятствий. Офицер должен был обязательно указать, где он остановится в Петербурге. В столице очень строго следили за соблюдением офицерами формы одежды. Кроме того, до Петербурга нужно было долго ехать (поездов ещё не было, ездили на курьерских тройках), поэтому чаще ездили в Новгород. Но и здесь какой-то строгий комендант, увидев на улице офицеров в фуражках, донёс об этом нарушении устава. В результате было предписано строго соблюдать форму одежды и при поездках в Новгород. Приходилось ради нескольких часов в Новгороде ехать туда и обратно 100 вёрст в кивере.

В 1859 г. был основан офицерский клуб в здании путевого дворца. Капитал был собран офицерами, шеф полка, великий князь Николай Александрович также помог капиталом и столовым серебром.

Если офицеры могли как-то скрасить свою жизнь, то солдаты были почти лишены такой возможности. Большую часть их времени занимала служба или приготовления к ней. В ближайшую деревню Тиготку разрешалось отлучаться только до сумерек, после переклички никто не мог выйти из казарм. В 9 часов вечера все должны были спать, и огни в казармах тушились, что строго соблюдалось. Ежедневно назначались патрули от всех эскадронов (по 1 ефрейтору и 2 рядовых), которые должны были ходить по берегу Волхова и по дорогам в волости, арестовывая всех встретившихся нижних чинов. Широкое развитие получило корчемство, которым занимались жёны нижних чинов. В итоге было учреждено особое дежурство по казармам женатых нижних чинов.

Эскадронные командиры старались организовывать для солдат развлечения: на святках и масленице устраивались для нижних чинов ледяные горы, начиналось ряжение, традиционное вождение медведя с козой. Устраивались солдатские спектакли, в которых участвовали гусары и кантонисты. Выбор спектаклей осуществлялся при помощи офицеров: ставились «Жизнь за царя», переложенная в драму поручиком Ге (декорации были сделаны поручиком Арнольди), драма «Наполеон». Действие последней происходило в Египте у пирамид, в московском Кремле, у Березинской переправы.

Жизнь женатых солдат была ещё тяжелее. Всего в полку в разное время было от 10 до 100 солдатских семей, из которых 60 жили в пяти комнатах подвального этажа казарм весьма тесно и неудобно. Каждая семья отгораживалась занавесками. Здесь же производилась стирка, в помещениях был тяжёлый запах, в результате чего распространилась высокая смертность среди детей.

Офицеры старались облегчить положение женатых нижних чинов. Они часто селили при своих квартирах какое-либо семейство. Командир полка генерал-майор Эссен сделал для каждого семейства ширмы за свой счёт, князь Имеретинский приказал прилично одеть всех малолетних мальчиков за его счёт, а на девочек отпускать до замужества провиант и, кроме того, на каждого по 1 рублю ассигнациями, выдавая эти деньги помесячно вперёд на руки родителям. Полковой штаб-лекарь был обязан ежедневно осматривать детей и наблюдать за их чистотой и опрятностью, а также за их питанием. Первого числа каждого месяца князь Имеретинский у своей квартиры производил смотр детям. Кроме того, этот заботливый командир сделал попытку решить и «квартирный вопрос» женатых солдат. Половина путевого дворца пустовала, и он хотел переселить туда полковых чиновников, а в их квартиры в деревянных строениях заселить семейства нижних чинов. Но департамент военных поселений оставил эту просьбу без внимания. Значительно позднее этот вопрос поднимался снова, но результат был тот же. Была только сделана прачечная с сушильней, чем была устранена одна из причин нездоровой атмосферы в казармах – стирка.

В самом начале 1863 г. «селищенский» период истории л.-гв. Гродненского гусарского полка завершился. Ещё 19 декабря 1862 г. полк получил приказ готовиться к походу против мятежных поляков, и рано утром 24 января полк выступил по направлению к станции Спасская Полисть. В Селищи гродненцы уже не вернулись, так и оставшись в Варшаве. Однако даже много лет спустя, в начале XX в., в просторечии Селищенские казармы именовались «гусарским штабом».

Место гусарского полка вскоре занял Учебный кавалерийский эскадрон. Это была своего рода школа повышения квалификации для офицеров и нижних чинов кавалерии. Эскадрон был предназначен для теоретического и практического обучения офицеров кавалерии, подготовки опытных в кавалерийском деле нижних чинов, в том числе кузнецов. Кроме того, в эскадроне проходили испытания все вновь вводимые правила кавалерийской службы, предметы снаряжения и обмундирования.

абВ 1870 г. в эскадрон прибыл корнет Кавалергардского полка Павел Павлович Дягилев, будущий отец театрального деятеля Сергея Павловича Дягилева. Первое впечатление его от Селищенских казарм было не самым благоприятным. Об этом с его слов писала его вторая жена Е.В. Дягилева:
«Когда Поленька сошёл с парохода на берег Волхова, где посреди голого поля уныло расположены были квадратом казармы, вид этот сразу произвёл на него удручающее впечатление». Атмосфера, царившая в эскадроне, лишь усугубила его. Сплочённой офицерской семьи, как в Гродненском полку, в эскадроне образоваться не могло – туда для прохождения курса прибывали офицеры со всей России, и состав их постоянно менялся. В результате «водка и карты царили в Селищинках. ааОтрезанные от общества на целых два года, лишённые всякого развлечения при тяжёлом физическом труде, случайно собранные вместе сто пятьдесят зрелых людей на положении воспитанников закрытого заведения умирали от скуки. Единственным утешением служило им повальное пьянство, сопровождаемое всегда колоссальными, прямо легендарными, скандалами».

Стремясь как-то скрасить свой досуг, С.П. Дягилев собрал вокруг себя любителей пения, и под его регентством образовался хор, который пел в церкви. «Спевки сделались любимейшим препровождением времени как для участвующих, так и для слушателей. Доходило до того, что их устраивали даже во время перемен между занятиями». Тем самым П.П. Дягилев «внёс луч света в смрадную общую скуку», и в благодарность офицеры «главного зачинщика носили просто на руках». Здесь же, в Селищах, 19 марта 1872 г. у Павла Павловича родился сын Сергей, будущий художественный и театральный деятель.

В 1875 г. казармы снова сменили хозяина. Вместо Учебного кавалерийского эскадрона, переведённого в Петербург (и тоже в Аракчеевские казармы), с сентября 1875 г. в Селищенских казармах квартировала 37-я артиллерийская бригада. В 1914 г. из Селищ 37-я артиллерийская бригада ушла на единственную в своей истории войну – Первую мировую. О доблести, с которой артиллеристы сражались на её фронтах, свидетельствуют награды: четыре офицера были удостоены ордена св. Георгия 4-й ст. (включая командира бригады генерал-майора М.И. Репьева), ещё шесть – Георгиевского оружия (в том числе другой бригадный командир – генерал-майор А.И. Добров).

Место ушедшей бригады занял 179-й пехотный запасной батальон (с 1916 г. – полк), сыгравший определённую роль в установлении советской власти в губернии. В начале октября 1917 г. в гарнизоне побывал член ЦК РСДРП(б) М.С. Урицкий, агитировавший солдат в пользу большевиков. Со своей миссией он справился – полк поддержал революцию, а во время похода Керенского-Краснова на Петроград сформировал и отправил на защиту столицы батальон.

Во время Гражданской войны в Селищах размещался госпиталь для раненых в боях с войсками генерала Н.Н. Юденича красноармейцев. В 1920 г. госпиталь был передан из ведения Наркомздрава в распоряжение Новгородского губздравотдела. Позднее в 1920-е гг. казармы занимал 20-й Сальский кавалерийский полк 4-й Петроградской кавалерийской дивизии, которой в годы войны командовал сам С.М. Будённый. Затем более десяти лет в гарнизоне квартировал штаб 4-й кавалерийской бригады и входившие в её состав 70-й кавалерийский Ленинградский полк, 4-й отдельный эскадрон связи и 4-й отдельный конный химический взвод. В штабе бригады не раз бывал командующий 5-м кавалерийским корпусом, будущий маршал К.К. Рокоссовский.

Незадолго до начала Великой Отечественной войны, в 1940 г., в казармах разместилась военная авиационная школа механиков, но уже в следующем году она была переведена вглубь страны.

В военные годы казармы около двух месяцев (в октябре-декабре 1941 г.) находились под немецкой оккупацией. В 1942 г., во время Любаньской операции, в Селищах размещался военный госпиталь, позднее – штаб 59-й армии Волховского фронта.

После окончания войны сильно пострадавшие строения гарнизона восстановлены не были. Начался период медленного, но верного разрушения казарменного комплекса, который продолжается и сейчас. В настоящее время от всего городка остались лишь руины манежа и церкви.


 

НЕКОТОРЫЕ НЕДОЧЕТЫ В РАБОТЕ ВОЙСКОВЫХ ШТАБОВ (по материалам Волховского фронта)

В своём приказе от 1 мая 1943 г. №195 Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза товарищ Сталин требует: «Повысить культуру работы войсковых штабов, добиться того, чтобы штабы частей и соединений Красной Армии стали образцовыми органами управления войсками. Выполняя это требование Верховного Главнокомандующего, творчески воспринимая богатый опыт Отечественной войны, войсковые штабы в основном достигли в обеспечении управления войсками положительных результатов. Однако и сейчас бывают случаи, когда некоторые штабы в своей работе допускают рад недочётов, отрицательно влияющих на ход боя и его результаты. Настоящая статья имеет целью на примере работы штаба 2-й СД в оборонительном бою вскрыть некоторые недостатки в обеспечении управления войсками и этим помочь офицерскому составу штабов улучшить качество своей работы.

Обстановка (схема 12). 29 августа 1943 года 2-я СД, выдвинутая из резерва армии (Волховский фронт), сменила части б5-й Краснознаменной стрелковой дивизии и заняла оборону восточнее Спасской Полисти. Противник, занимая оборону, до 2 сентября держался пассивно и только изредка вел разведку мелкими группами, стремясь на нейтральной зоне организовать наблюдение для изучения нашей обороны. В тылу врага отмечалось движение небольших групп войск и обозов. Затишье на фронте создавало благоприятные условия для того, чтобы штабы дивизии и полков с возможной тщательностью организовали надежное управление войсками. Однако в этом отношении они сделали очень мало.

Так, наблюдательных пунктов было организованно недостаточно и они не перекрывали наблюдением всю полосу вражеской обороны. Разведка работала с перерывами, средства связи использовались неудовлетворительно. В ходе оборонительного боя, который пришлось вести частям 2-й стрелковой дивизии, эти недостатки значительно умножились и оказали отрицательное влияние на исход боя.

2 сентября после массированного артиллерийского и миномётного налёта противник силою до двух батальонов пехоты атаковал позиции 13-го стрелкового полка южнее Спасская Полисть и захватил 12 огневых точек на переднем крае нашей обороны. Использовав внезапность удара, немцы заняли передовые траншеи и, развивая успех, начали распространяться в южном и восточном направлениях в глубину ваших позиций.

Подразделения 13-го стрелкового полка оказали упорное сопротивление, но, не поддержанные своевременно огнём артиллерии вследствие отсутствия связи с ней, вынуждены были отойти на восток за р.Полисть. Овладев нашими траншеями, противник начал закрепляться и организовал оборону. Запоздалые усилия частей 2-й стрелковой дивизии оказались недостаточными для восстановления положения. Все последующие попытки наших частей выбить противника из занятого им района успеха не имели.

10 сентября совместной контратакой резервных подразделений 13-го стрелкового полка с батальонами 60-го и 311-го стрелковых полков 65-й Краснознамённой СД (из армейского резерва) положение было частично восстановлено. Таким образом, оборонительные бои 2-й стрелковой дивизии не привели к ожидаемый результатам, несмотря на ввод в бой не только резервов обороняющихся частей и подразделений, но и частей резерва армии.

Как выяснилось впоследствии, противник на этом участке организовал наступление незначительными силами с целью боевой разведки. Это, однако, не помешало ему отбить наши контратаки и удержать за собой ряд огневых точек и траншею протяжением до 500 метров от южной окраины Спасская Полисть. На разборе оборонительных боёв 2-й стрелковой дивизии выявилось, что одной из основных причин неудачного хода боёв была неудовлетворительная работа штабов дивизии и полков по обеспечению управления боевыми действиями войск. Сущность допущенных недочётов сводится к следующему:

РАЗВЕДКА. В данных условиях для штаба дивизии первоочередной задачей являлось — своевременно вскрыть состав, силы и намерение противника, чтобы иметь достаточно полное представление об общем характере его обороны. Однако организация разведки и обработка всех её данных были поставлены в штаба явно неудовлетворительно. Прежде всего было нарушено основное требование к разведке — ее непрерывность. С 29 августа, т. е. со дня смены 65-й Краснознаменной стрелковой дивизии, штаб 2-й СД никаких разведсводок в штаб армии не посылал; в делах штаба дивизии не имелось ни одного документа, характеризующего разведывательную работу за указанный период.

Кроме того, принимая оборонительную полосу от 65-й СД ни штаб этой дивизии, ни штаб 2-й СД , не выполнили требования Полевого устава об информации. Сдавая о6орону 2-й СД, штаб 65-й располагал весьма ценными сведениями о противнике, а именно: севернее Спасской Полисти противник производил инженерные работы и неоднократно пытался, по-видимому, вести разведку для захвата пленных; вражеские наблюдатели всеми способами стремилась проникнуть в нейтральную зону, видимо, с целью изучения нашей обороны; отмечалась усиленная деятельность артиллерии противника; замечалось движение обозов в районе Спасской Полисти; в последних числах августа было обнаружено там же движение небольших групп противника.

Этим, на первый взгляд, незначительным и не заслуживающим внимания сведениям, штаб 65-й СД никакого значения не придавал. Так, например, в разведсводке этой дивизии от 28 августа повышающаяся активность немцев оценивалась как «их стремление дезинформировать нас». Штаб 2-й стрелковой-дивизии, не получая почти никакой информации от штаба сменяемой 65-й СД, сам не организовал систематической разведки. В результате беспечность в разведывательной службе привела к тому, что наступление противника для штабов 2-й СД и её полков явилось полной неожиданностью и застало их неподготовленными. Ход оборонительного боя принял затяжной характер и даже ввод резервов не обеспечил полного восстановления утраченного положения

СВЯЗЬ. Проведённый бой показал, что некоторые части 2-й СД страдали радиобоязнью, возлагая все надежды в бою исключительно на проводную связь; штабы дивизий и частей не разработали таблиц радиосигналов; переговорными таблицами не пользовались. Во всех штабах разговоры по телефону велись открытым текстом, называя части и подразделения «братьями»,»сестрами»,»карандашами». Когда офицер штаба армии потребовал от оперативного дежурного штаба дивизии доложить, на каком рубеже залегли контратакующие подразделения, то оперативный дежурный, не умея пользоваться кодовой таблицей, пытался сообщить требуемые от него сведения открытым текстом. Положение осталось невыясненным и в штаб дивизии пришлось посылать офицера для получения данных на месте.

Условные наименования, которые применяли офицеры штабов, при открытых телефонных переговорах, были настолько примитивны, что расшифровать их не стоило никакого труда. Плохо несли свою службу также в офицеры связи, причём они несли службу преимущественно пешком, поэтому запаздывали к месту назначения и их работа нередко проходила впустую.

Использование радиостанций в звене рота—батальон было совершенно недопустимым. Такое отношение к радиосредствам привело к тому, что после нарушения проводной связи стрелковые подразделения в тяжёлые моменты боя не могли вызвать огонь поддерживающей артиллерии.

Информация и боевые документы штабов страдали крупными недочётами; из них главные — несвоевременность, не правдивость. Так, о занятии противником наших огневых точек и траншеи командир батальона узнал лишь через два часа, а командир 13-го стрелкового полка — только через три часа после начала наступления противника. Штадив в течение первых трёх дней ожесточенных боёв никаких донесений в штаб армии не представлял. Полная ясность обстановки определилась лишь к исходу третьего дня боёв, когда штаб армии, не получая донесений, послал в штаб 2-й СД и штабы полков своих офицеров связи.

Наряду с этим в донесениях и информацию имела место неправдивость, что является недопустимым во всяком информационном документе. Так, 10 сентября штаб 60-го стрелкового полка донёс в штаб дивизии о занятии штурмовыми группами моста юго-западнее Спассокой Полисти; при проверке же оказалось, что это сообщение было ложным. Такая несвоевременная и неполноценная информация приводила к запоздалым мероприятиям командования. Противник, использовав ценное время, расточительно расходуемое нашими штабами, успевал прочно закрепляться. Только этим можно объяснить девятидневную длительность оборонительного боя и те небольшие результаты которые были достигнуты при вводе в бой резервов.

Боевые документы имеют ценность, если они своевременно поступают в войска, правдиво отражают сложившуюся обстановку и содержат конкретные и чётко сформулированные задачи. Этого как раз нельзя сказать о боевых документах штабе 2-й СД. Низкое качество этих документов по содержанию, систематическое запаздывание в сроках их представления, отсутствие четкости и ясности в изложении были почти постоянным явлением. Всё это можно объяснить только отсутствием должной штабной культуры, безответственностью отдельных исполнителей и слабым руководством работой штабов со стороны их начальников.

ОРГАНИЗАЦИЯ РАБОТЫ ШТАБОВ. Начальники штабов дивизии и стрелковых полков не имели тесной связи с начальниками родов войск и слабо координировали действия специальных родов войск в духе решения командования, т.е. они не выполняли требований «Наставления по полевой службе штабов Красной Армии». Начальники родов войск размещались отдельно от штаба дивизии, их работа не согласовывалась между ними, а также между ними и штадивом. Начальники штабов полков, получая распоряжения от командиров, не ставили об этом в известность начальников соответствующих родов войск, а последние, проводя в жизнь отданные их командованием распоряжения, не информировали об этом штабы полков. Такая система работы привела к тому, что фактически единого продуманного до мелочей плана взаимодействия в штабе не было…


Источник: http://wap.zvezdafor.borda.ru/?1-3-0-00000005-000-0-0

 

Май 2019
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Апр    
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031